Часть II. Схема как средство работы с пониманием и позицией

Оглавление

§ 5. Ситуация непонимания — начало всего § 6. Создание средства представления, построение образа того, что непонятно, — обязательное условие всякого творчества § 7. Создание рисованной картинки выстраиваемого образа § 8. Категориальная проработка картинки. Какими категориями схватывается образ, как эти категории врисованы в картинку? § 9. Конструктивизация рисунка: различение (различАние) против расчленения (расчленЯния). Эпистемическая проработка картинки и вычленение § 10. Позиционная проработка картинки. Как кто, я это рисую и вижу § 11. Высшая личная схема-символ — Иисус Христос § 12. Построение общего позиционного пространства. Позиционные схемы и общность 

Ситуация непонимания — начало всего

С чего же собственно начинается схематизация? Она начинается с процесса непонимания. На первый взгляд, читатели, чисто терминологически следовало бы сказать, что непонимание — это процесс отсутствия понимания, то есть процесс, в котором обнаруживается отсутствие понимания. Для нас процесс непонимания — не негативный, отрицательный процесс, но процесс положительный, у которого есть положительные характеристики, есть свой собственный результат.

Процесс непонимания предполагает демонстрацию самому себе своей неспособности понять. Процесс непонимания — это достижение границы, где ты уже не можешь понимать. Это ситуация, в которой человек актуализирует способность понимания, направляя ее на словесный текст, поведение другого человека, знаки, символы, и в этот момент обнаруживает, что его сознание ничего не схватывает. Счастливого состояния, что он что-то схватил, что-то понял, что-то высветилось в его сознании, уже нет. Как же действовать в таком случае?

Люди в подобных ситуациях ведут себя по-разному. Одни из них утверждают, что здесь ничего вообще нельзя понять и переносят свою неспособность на предмет понимания, понижая его значимость и дискредитируя предмет понимания в своих собственных глазах и глазах других людей.

Другие, заявляя: «Это — выше меня»,— уходят от вызова их сознанию и личности, не стремясь и не стараясь начать что-либо понимать. И это, безусловно, их право. Конечно, не всегда необходимо перенапрягать свое сознание, пытаясь осмыслить и понять то, что, возможно, и понять-то нельзя. Хотя человек с развитой способностью понимания может всегда сказать, почему данный текст непонятен и что в нем нельзя понять. В том случае, если у вас сформированы способность и техники понимания, вы можете не эксплуатировать и не напрягать свою способность понимания, но, отталкиваясь от своей способности, задать требования и норму к материалу понимания. Например, сказать, почему данный текст вообще не может быть понят.

Каким же должен быть способ действия, если вызов к собственному пониманию принят? Что в этой ситуации необходимо делать?

Необходимо дифференцировать, разложить ситуацию непонимания. Эта ситуация непонимания должна перестать восприниматься вами как однородное единое целое. Вы должны в ней обнаружить совершенно разные составляющие, разные взаимодополняющие моменты. Нельзя сказать, что все в ситуации непонятно, что вся ситуация вызывает единое, ровное чувство абсолютной закрытости и недоступности. Конечно же, это не так. Есть какие-то вещи и в этой ситуации, которые вам понятны. Они могут быть вами выделены и представлены как самостоятельно существующие. И есть то, что вас тревожит, делает ситуацию непонятной, неясной.

Очень часто бывают непонятны следующие моменты:

1) связи и отношения между понятными элементами единого целого;

2) происхождение, появление какого-то отдельного элемента, отдельной вещи;

3) источники данных представлений, откуда эти представления взялись;

4) многократное переплетение элементов и различных вещей друг с другом, их взаимные пересечения;

5) способ употребления даваемых и выделяемых представлений;

6) способ продолжения фрагмента текста, ситуации, кусочка символа или знака;

7) отнесение предъявленного представления к самому себе.

Обратим внимание на представленную нами диагностику непонимания. Основу этой диагностики — своеобразного распознавания условий, причин и результатов процесса непонимания — в скрытом виде составляют наши представления о том, как устроено понимание. В самом распознавании того, что не понимается, мы уже заложили представление о процессе понимания.

Понимание для нас оказывается процессом, которым в определенной мере можно управлять, если как-то просматривать условия его протекания и осуществления. В прямом смысле проделывать понимание как целенаправленное произвольное действие, видимо, нельзя. Понимание либо случается, либо не случается. У понимания есть своя собственная естественная динамика, в которую напрямую вмешиваться невозможно. Нельзя заставить себя что-то понять. Но можно научиться наблюдать за условиями и результатами процесса понимания. И дальше, наблюдая за условиями процесса понимания, можно стремиться к тому, чтобы влиять через изменение этих условий на процесс понимания.

Работая с процессом непонимания, мы заставляем себя проживать как бы несостоявшийся процесс понимания. Мы забираемся на территорию, не поддавшуюся нашему пониманию и начинаем на ней просматривать различные варианты процесса понимания. Осуществляя подобную работу, мы рефлектируем процесс непонимания как неуспешное предприятие, не удавшуюся свободную деятельность понимания.

Что означает рефлектируем? В рассматриваемом случае это означает, что мы можем представить протекание данного процесса таким образом, что на основании этого представления сможем попробовать заново воспроизвести данный процесс и попытаться ответить на вопрос, как он организован, устроен, сделан в самом широком смысле этого слова, какие инструменты, средства использовались нами при его организации и построении. Таким образом, мы пытаемся рассмотреть понимание так, как будто мы его проделываем.

Но ведь мы уже сказали, что понимание — не деятельность и не действие. И мы продолжаем настаивать на этом: понимание — не произвольно вызываемая целенаправленная деятельность, прежде всего, потому что понимание связано с особыми состояниями сознания, с переживанием чувства ясности и отчетливости. Так, например, первым указанием на то, что мы имеем дело с непониманием, является переживание впечатления запутанности и неясности того, что мы стремимся понять, и, наоборот, значительно большей ясности каких-то других предметов сознания. А это состояние ясности должно прийти, оно должно случиться, но мы его не можем целенаправленно специально вызвать.

Уважаемые читатели, если вы теперь посмотрите на то, что мы с вами только что проанализировали, то удивитесь, какую трудную работу мы стали проделывать. Мы забрались потихоньку в святая святых современной гуманитарной методологии.

Во-первых, мы с вами обсуждаем проблему начала схематизации — построения символов, знаков, схем. Этим занимается наука семиотика, анализирующая законы' и принципы происхождения и употребления знаков.

Но, обсуждая процесс построения знака, мы одновременно начали разбираться с процессами понимания и непонимания. Наука о законах и принципах понимания называется герменевтикой.

По всей видимости, само название деятельности понимания и интерпретации берет свое начало от имени древнегреческого бога Гермеса, который покровительствовал ученым, авантюристам, путешественникам и торговцам. Именно этот Бог (у римлян ему соответствовал бог Меркурий), отвечал за способность устанавливать взаимопонимание между людьми, принадлежащим двум разным мирам, двум разным группам, и понимать, схватывать совершенно неожиданное и непредвиденное происходящее.

Одновременно мы заговорили о состояниях сознания, и здесь мы попадаем на территорию феноменологии —. науки о феноменах сознания, или более широко, — консциентологии — науки о сознании. И чтобы разбираться в процессах схематизации, вам придется ориентироваться во всех этих областях.

Таким образом, для того, чтобы разбираться в процессе построения схем, нам необходимо одновременно анализировать процессы создания знаков и схематического языка, организовывать условия осуществления процессов понимания, рефлектировать и в широком смысле наблюдать за состояниями собственного сознания.

Дорогие друзья! Можете ли вы построить схему изложенного здесь содержания? Наша схематизация изложенного приводится ниже (рис. 15), но не спешите заглядывать туда. Постройте сначала свою схему.

Давайте теперь рассмотрим нашу схему. Что на ней представлено? Процесс понимания (большая стрелка), который остановлен и не может продвинуться к предмету понимания. Рефлексия (фигурка человека со звездочкой), который рассматривает ситуацию непонимания. Это рассмотрение оказывается затем представлено в трех совершенно разных предметах: в семиотике (дисциплине о знаках и схемах), в герменевтике (дисциплине о понимании) и, наконец, в консциентологии или феноменологии (дисциплине о сознании).

Что призвана передать или изобразить данная схема? Она призвана представить грань между тем, что понятно и как-то может быть изображено и поименовано, и тем, что непонятно.

Рис. 15. Ситуация непонимания, рассматриваемая в трех разных предметах

Так, мы на этой схеме условно можем обозначить: предмет нашего обсуждения — ситуацию непонимания с остановленным процессом понимания, который не может прорваться к предмету понимания, и три наших разных рассуждения про ситуацию непонимания — с точки зрения построения схемы и знаков, с точки зрения условий организации процесса понимания, с точки зрения организации сознания.

Совершенно непонятно, как движение в этих трех разных предметах связано друг с другом, как размышление по поводу семиотики соотносится с размышлением по поводу герменевтики, а каждое из них — с размышлением по поводу консциентологии. Непонятно, как размышления по поводу этих трех разных областей знания связаны и соотносятся с самим преодолением процесса непонимания. Но все, что нам непонятно, оказывается теперь обозначенным на схеме.

Мы, конечно же, можем перенести само соотношение процесса понимания/непонимания и на сами изображенные фигурки.

Мы можем начать говорить, что нам непонятно, что такое семиотика, что такое герменевтика, что такое консциентология, что такое рефлексия. Но в этом случае, обратите внимание, мы начинаем двигаться по самому полю схемы и либо углублять наши способы понимания этих нарисованных фигур, упираясь в них своим вниманием, либо специально выделять и рассматривать отношения между этими разными фигурами.

Пока нам достаточно сказать следующее: графическая схема является зафиксированной и обозначенной границей между тем, что понятно, и тем, что непонятно. Замечательный русский философ, математик, семиотик и богослов Павел Александрович Флоренский говорил, что «символы — это прорези, сквозь которые просвечивает реальность». С этой точки зрения, схемы являются такими же прорезями из понимания в непонимание. Они нам позволяют заглянуть в то, что нам непонятно.

Рис. 16. Схема как установление границы между понятным и непонятным

На данном рисунке (рис. 16) нами представлена принципиальная гипотеза того, что представляет собою схема. Фактически, данное изображение является весьма странным. При помощи подобных изображений мы на протяжении этой книги будем стараться изобразить Схему Схемы. Вместе с вами дорогие читатели, мы будем стараться нарисовать такую схему, которая бы нам позволила ответить на вопрос, что собой представляет схема всякой схемы.

Подобное мероприятие не совсем бесперспективно и не так уж заумно, как это может показаться на первый взгляд. Попытка ответить на вопрос, что такое Понятие Понятия привела Георга Фридриха Гегеля к построению своей замечательной философской системы объективного идеализма. Нам кажется, не совсем бесперспективно (по крайней мере, интересно) разобраться с тем, что такое музыка музыки или математика математики, политика политики. Поскольку именно на основе подобных ауторефлексивных образований, когда метод определенного мышления направлен на самого себя как на свой предмет, можно впервые, не блуждая в потемках, проанализировать и ответить для себя на вопрос: так что же такое схема, символ, знак, что такое понятие, что такое музыка и что такое математика.

Но мы заранее предупреждаем вас, читатели, что подобное предприятие может оказаться весьма опасным. Вы можете получить ответ такой мощности и такой убедительности, что очень многие ваши современники и многие люди после вас будут пользоваться только вашим понятием. А вас, если это и ожидает, то не очень скоро, впереди очень много работы.

Многие люди промысливали и старались дать ответ на вопрос по поводу разных важнейших кирпичиков культуры, определяющих для них устройство мира. Но уже сравнительно не так много людей старалось построить способ обращения с некоторой мыслительной вещью в соответствии с принципами организации самой этой вещи. Подобный способ обращения с некоторой вещью культуры в соответствии с принципами построения данной вещи и называется методом. А обучение построению схем в соответствии ^с Данным способом является введением в методологию — Учение о построении и разработке методов.

Но стоп, остановимся. Данное, изложенное нами содержание может быть изображено еще и другим способом. ° этом случае у нас получится другая схема.

Под дискурсом мы в данном случае имеем в виду рассуждение, которое может быть представлено как последовательность шагов

Она может быть представлена как жесткое разделение двух полей: поля того, о чем говорится. В свою очередь, второе поле может быть разделено на три разных по типу дискурса¹: дискурс, в котором ставятся проблемы конструирования схем (семиотический дискурс), дискурс, в котором ставятся проблемы понимания (герменевтический дискурс) и дискурс, в котором представляется и предъявляется наша работа с сознанием (консциентальный дискурс) (рис. 17).

Рис. 17. Разделение предмета обсуждения и способа обсуждения

Совершенно очевидно, что существует определенное отношение между этими полями и между этими разными дискурсами. Кроме того, необходимо обратить внимание на наше разное присутствие в этих полях. В поле 1 мы вообще не присутствуем. Мы в этом поле никак не действуем.

Мы о нем размышляем, оно является предметом нашего понимания. В поле 2 мы присутствуем. Мы его выстраиваем, организуя разные дискурсы. Но мы еще присутствуем вне первого и второго полей, в особом месте пространства, из которого мы и организуем разделение этих полей.

Это указание на разделение («диарезу»), различение указывает, что мы формируем при подобном движении некоторое знание и что здесь «Метапредмет "Знак"»: знаки, символы, схемы» соприкасается с «Метапредметом "Знание"». Таким образом, очень важно понимать, что создаваемые схемы с самого начала соединены со структурой знаний, но не совпадают по своему смыслу и назначению с ними, нельзя и сказать, что схема является альтернативой знанию. Это взаимоотношение схемы и знания мы рассмотрим в нашем учебнике позднее и более подробно.

Работа по построению схемы на основе установления отношения между пониманием и непониманием позволяет нам теперь иначе понимать уже созданные и готовые схемы. С этой точки зрения можно было бы сказать, что построение схемы является ключом к ее пониманию. Всякая схема, с которой мы сталкиваемся и которую должны попробовать понять, содержит это принципиальное разделение на то, что понятно, и на то, что непонятно. Как правило, любая схема содержит элементы, устройство и сущность которых неясна, неясно и отношение между ними. То, что непонятно, и то, что представлено на схеме, может стать предметом такой же целенаправленной мыслительной работы, как и то, что стало понятно. Но возникает вопрос: как мы изображаем то, что непонятно? Откуда у нас берутся средства представления и изображения, для того чтобы представить то, что нам принципиально непонятно?

Создание средства представления, построение образа того, что непонятно, — обязательное условие всякого творчества

У нас возник следующий очень трудный вопрос: а как можно строить представление о том, что непонятно, как можно создавать изображение того, что непонятно. Ответ на данный вопрос состоит в следующем: необходимо выйти за границы и рамки возможностей того языка, который отработан для изложения и рассмотрения того, что является понятным. Но выйти за рамки и границы языка нужно, используя сам тот язык, на котором мы собираемся излагать то, что нам непонятно.

Таким образом, необходимо развивать и преобразовывать язык, раскрывая его внутренние потенциальные возможности.

Задача заключается не в том, чтобы замолчать или отказаться от возможностей представления и изображения после того, как мы столкнулись с непонятным. Наоборот, сверхтребование состоит в том, чтобы максимально понятно рассказать о непонятном. Более того, по возможности мы должны будем контролировать понимание другими людьми излагаемых нами непонятных вещей.

Подобная ситуация давно обсуждается и рассматривается в искусстве. В литературе данный вопрос связан с проблемой метафоры. В переводе с древнегреческого данное слово означает перенос. Как сказано в Словаре иностранных слов (М., 1982. С. 307), «метафора — оборот речи, заключающий скрытое уподобление, образное сближение слов на базе их переносного значения».

Значит, для того, чтобы говорить о непонятном, необходимо специально организовать переносное значение слов. На основе этого переносного значения слов и можно сообщить о каком-то соотношении понятного и непонятного. Человек использует хорошо знакомое всем слово, чтобы при помощи него сообщить не прямо, а косвенно о чем-то другом. Но, по всей видимости, более точно — метафора предполагает столкновение для человека одновременно, как минимум, двух, а иногда и большего числа значений, например, прямого и переносного. Таким образом, метафора оказывается, как минимум, двупозиционна, поскольку понимание человека разрывает одновременно несколько разнонаправленных значений слова. И человек в этой ситуации должен построить свое собственное понимание на основании этих сталкивающихся значений, а затем проверить его.

Но для того, чтобы конкретнее разобраться с тем, что понятно и что непонятно, необходимо в самых общих чертах ответить на вопрос: а зачем мы пробираемся в область непонятного и расширяем (или если удается, углубляем) наше понимание? Мы это делаем, движимые стремлением что-то познать или что-то преобразовать, то есть мы стремимся либо с чем-то более детально разобраться, либо осуществить действие, ориентированное на будущую ситуацию. И равно в той мере, в какой нам удается продвинуться в познании или проектном преобразовательном действии, нам удается продвинуться и в понимании, сместив границу между непониманием и пониманием, расширив зону понимаемого нами.

С этой точки зрения, понимание является своеобразной окружающей средой, своеобразной аурой, светоносной неуловимой оболочкой вокруг процессов мышления и действия. Оно как бы не имеет своей собственной материальной субстанции, но все время продвигается по контуру либо процесса мышления, либо процесса действия. Поэтому нам ^пРе'Дставляется неверным противопоставление, например, процессов понимания и действия, когда, например, говорят: «Ну, это ты только понял, а теперь давай реализуй то, что понял».

Понять — это и означает продвинуться в самом процессе осуществления замыслов и идей.

Продвигаясь в процессе реализации замысла, человек стремится показать другому человеку, чего он достиг, что он понял в процессе познания, продемонстрировать замысел своего действия. Это оказывается особенно важно, если речь идет об организации коллективной работы, когда в совместную деятельность необходимо включить других членов общности, коллектива или группы. Осуществляя подобную работу по предъявлению результатов своего понимания другому члену общности, человек осуществляет некоторое выразительное действие, от которого остается след. Этот след является вполне материальным отпечатком, он в чем-то запечатлен, остановлен и зафиксирован. Затем этот след, в свою очередь, может стать предметом понимания и анализа со стороны других людей и самого того человека, который построил данный след.

Человек, стремясь продвинуться в мышлении или в проектном действии, осуществляет выразительное или изобразительное движение. Результатом данного изобразительного или выразительного движения является остающийся от этого движения след. Этот след, в свою очередь, может стать предметом понимания, как со стороны человека, который строил выразительное движение, так и со стороны других людей, которым данное выразительное движение было адресовано. Этот след может быть запечатлен в звуках речи, звуках специальных инструментов (например, музыкальных инструментов), в зрительном изображении, в жестах, сложных движениях тела и т. д.

Но выразительные и изобразительные движения людей, с одной стороны, принадлежат индивидуальному человеческому поведению, являются продуктом человеческого поведения и поэтому строятся во многом произвольно, исключительно в соответствии с принципами самовыражения, с устремлениями индивида, его эмоциональными состояниями.

Но, с другой стороны, организуясь в соответствии с принципами поведенческих движений определенного типа, выразительно-изобразительные движения принадлежат пространству культуры, где они оказываются сопоставимы и противопоставимы уже существующим образцам движений того же типа.

Сталкиваясь с подобным обстоятельством — наличием зафиксированного и накопленного опыта выразительных движений — человек вынужден осваивать культуру выразительных и изобразительных движений в данной конкретной области. Освоение культуры предполагает анализ соотношений конкретных ситуаций и создаваемых средств, которые применялись для разрешения и преодоления данных ситуаций.

Создаваемое выразительно-изобразительное движение, оставляющее след в ситуации, в которой необходимо продвинуться с точки зрения действий разного вида и типа — познавательного, преобразовательного, должно содержать в себе не только момент выразительности, но и идею преобразования данной ситуации, предполагаемый способ выхода из данной ситуации. И именно этот намечаемый способ разрешения данной ситуации, или иногда вектор по направлению к преодолению тупика в данной ситуации, является условием и основой проектно-нормативного мышления.

Без проектно-нормативной составляющей мышления, на наш взгляд, не существует и мысли. Человеческая мысль говорит не о том, что есть то-то и то-то и какова его сущность, но о том, что надо делать, чтобы спастись и победить, каким должно быть по норме преобразование, если его даже в данный момент невозможно осуществить или, наконец, как построить, создать, сделать рассматриваемую вещь. Выявляются условия его преобразования.

В этом мы видим самый принципиальный момент преодоления европейского метафизического онтологизма, который критикуется и деконструируется¹ в работах современных философов — от Мартина Хайдегерра до Жана Бодрияра и Жака Дерриды.

Человечество всегда оказывалось зачаровано феноменом мысли и воспринимало мысль со священно-религиозным трепетом, поскольку в мысли, которая приходит как ответ на попытку вырваться за рамки непреодолимого препятствия, содержится совет высших сил человеку. Являются ли эти силы Божественными, или это — собственные силы человека в данном контексте не столь важно. Тем более что это зависит от того, с каким отношением человек обращается за помощью к Духу и Разуму и к кому он обращается. Если это обращение молитвенно-религиозное, то в приходящей мысли человек по праву видит ответ Бога. Если эти попытки строятся на дерзновении самого человека преодолеть свои собственные скромные возможности, то человек в том, что затем обнаруживается, склонен видеть результат своих собственных сверхусилий. С точки зрения схематизации, для нас важно совершенно другое: в создаваемом образе должен содержаться выход из возникшей ситуации, которую человек стремится разрешить познавательно, то есть продвинуться за границу познания, или преобразовательно, то есть изменяя сложившиеся условия.

Таким образом, мы считаем, что за порождением и построением образа стоит проектное действие человека, обращенное в будущее. Это проектное действие может осуществляться в материале танца или хореографии, в материале графического изображения или рисунка, в стихии музыкальных мелодий или, наконец, звуковых гимнических обращений, то есть в речи. Создавая схему или образ, человек строит схему своего будущего поведения. Выполняя и проделывая эту работу-усилие, то есть, выясняя, как ему надо действовать, человек и созда¨т образ-схему будущего действия, либо схему будущего действия в мышлении, либо схему действия в самой конкретной ситуации.

Но из этого, дорогие ученики, следует, что учиться необходимо не чтению и письму, а, с самого начала, построению схем действия в ситуациях. А затем уже каждый раз смотреть, как создаваемые схемы будущего действия представлены в речи, танце, музыке, голосовом пении, письме.

Речь не идет о том, чтобы абстрактными схематическими изображениями заменить и заместить все огромное богатство жанров и типов человеческого познания, где каждый раз требуется развивать и культивировать свою особую технику выразительности и изобразительности, но — о том, чтобы построить некоторый общий способ/метод, который можно каждый раз просматривать на разном материале и при этом анализировать и определять, что собственно удалось технически сделать и достичь.

Таким образом, с точки продвижения в область непонимания важнейшим результатом работы является создание изобразительно-выразительной схемы, которая будет определять принцип нашего дальнейшего действия. Изобразительность и выразительность являются характеристиками коммуникации. Схема нечто сказывает и нечто показывает коммуникативному партнеру и нам самим в автокоммуникации.

Создание рисованной картинки выстраиваемого образа

Основной переход от непонятного к понятному состоит в том, что должна быть нарисована картинка того, что непонятно. И она должна быть противопоставлена имеющемуся непониманию. Как мы уже писали выше, эта картинка выступает в качестве поля, внутри которого происходит совмещение и разделение того, что понятно и того, что непонятно. И более того, после создания данной картинки впервые теперь можно будет указывать пальцем на непонятное и демонстрировать, что именно оно — непонятное является неизвестным. Более того, как мы уже указывали раньше, чаще всего непонятными являются отношения одних элементов, обозначенных на картинке, с другими. Именно эти отношения позволяют нам воспринимать поле нашего непонимания как очень разнородное, состоящее из многих разных элементов.

Мы зафиксировали второе очень важное обстоятельство, что схема, как правило, строится не для того чтобы узнать, как устроен предмет на самом деле, но для того чтобы создать принцип нашего действия в ситуации будущего. С этой точки зрения, всякая действительно нарисованная, а не только потенциально обозначенная схема обязательно является схемой проектной, поскольку она направляет и обеспечивает наш переход из прошлого в будущее.

Так что же надо рисовать и что же надо изображать на схемах, как создавать этот самый образ? Очень часто считается, что для того, чтобы нарисовать образ, необходимо иметь унифицированные элементы, из которых складывается тот или другой вариант картинки-схемы. Если мы строим изображение, мы, как правило, используем некоторые унифицированные элементы, из которых и выстраиваем изображение.

Но сам исходный смысл-результат понятого, который нам надо зафиксировать в картинке, невозможно получить из комбинаторики известных элементов. Если нами уже зафиксирован некоторый исходный смысл, то дальше он может быть представлен и разложен в виде системы элементов, но не наоборот; мы не сможем получить некоторый исходный смысл, причудливо компонуя и сочетая имеющиеся элементы.

Хотя существует семиотическая техника порождения смыслов— результатов и сгустков понимания и такого типа — это техника гадания. Можно произвольным образом набирать своеобразные пасьянсы из графических элементов, сближал и сдсьгая эти элементы друг с другом с тем, чтобы затем отвечать на вопросы, интерпретировать и определять смысл получившейся произвольной знаковой конструкции.

Но нас интересует в данном случае совершенно другая техника получения смысла — структуры остановленных процессов понимания. Нам необходимо продвинуться через границу непонимания и для этого восстановить, что остается за рамками непонятого, не схваченного нами.

Здесь, дорогие ученики, нам очень важно отметить: мы обсуждаем с вами отнюдь не все виды и способы построения и получения схем в истории. Эта задача — собрать и сорганизовать все типы схематизмов и семиотических изображений в единое целое, — невероятно интересная л чрезвычайно важная. Построение способов переходов ох одних символов и схем к другим, обозначение символически эпох и формаций, и является археологией гуманитарных наук, идею которой сформулировал Мишель Фуко. Но подобная археология должна строиться не вокруг линеарых текстов-дискурсов, а на основе расшифровки и продвижения в структуре сгущений и разряженностей, скрученностей и прочерченностей схем, знаков, символов.

Наша задача в данном учебнике несопоставимо проще: мы хотели бы наметить некоторые приемы обучения мыследеятельностной схематизации.

При этом мы искренне считаем, что мыследеятельностная схематизация является ключом к анализу всех типов и видов схематических изображений в культуре, что разобравшись в устройстве мыследеятельностной схематизации, мы сможем объяснить, каково происхождение символов, схем, знаков любого типа и вида.

Почему же мыследеятельностная схематизация является ключом к схематизациям любого типа и вида, к построению всей совокупности символов и языков? Потому что процесс построения схем в системомыследеятельностной методологии предполагает построение таких знаково-схе-матических средств, которые обеспечивают реальное преобразование процессов мыследействования, мышления и коммуникации, а также специальный анализ и описание того, как схема преобразует процессы мышления, действия, коммуникации.

С этой точки зрения, обучаться системомыследеятельностной схематизации имеет смысл только одновременно в разных типах и формах процессов мыследеятельности: процессах коммуникации, действия, мышления, анализируя и проживая на самом себе то, как создаваемый знак меняет и трансформирует реальность процессов, внутри которых мы находимся. Таким образом, мы вооружаем вас при помощи данного учебника схемами не для того, чтобы вы после этого узнали, как устроен тот или другой знак, символ или формула, а чтобы на основе понятых техник вы теперь сами смогли двигаться по слоям мыследеятельности, разным ее типам, разным жанрам и стилям гуманитарного и естественнонаучного творчества, простраивая процессы появления новых символов и знаков-средств, меняющих и преобразующих исходную форму процессов мышления, действия, коммуникации.

Получается, что представления о схемах, символах, знаках надстраиваются над всеми формами творчества и позволяют нам проследить, как меняются разные типы и формы творчества в зависимости от того, какие появляются новые схемы, символы и знаки.

То знание о схематизации, которое вы усваиваете в данный момент, позволяет вам войти внутрь программы, которую вы будете реализовывать сами, обучаясь и одновременно делая научные открытия, субъективно проживая свои способы продвижения в разных областях научного, методологического и художественного творчества.

Схематизация — это одновременно и способ присвоения накопленного знания в истории, и его преобразования на основе построения схемы, которая выражает ваше собственное субъективное видение предмета знания. Но схематическая фиксация и выражение вашего субъективного видения при помощи схемы делает его объективным.

Для того чтобы осуществлять подобную схематизацию, необходимо выработать у себя видение, поскольку речь в данном случае идет о развертывании процессов мыследеятельности в истории, необходимо выработать видение мыследеятельностных процессов. Постоянно движущееся, изменяемое, трансформируемое видение поведения мира и интересующего вас предмета в этом мире является тем условием, без которого невозможна никакая схематизация. Это видение является продуктом работы вашего сознания. Вы должны поймать этот предмет, простроить способ его движения.

Это обстоятельство очень важно понимать и осознавать. Данное видение невозможно нигде подглядеть. Его невозможно вычитать из книги или узнать у другого человека. Это видение человеком знания необходимо вырабатывать самому человеку. Если подобного видения нет, то знание носит отвлеченно-абстрактный характер. И в этом случае оно является не знанием, а информацией. Знание, оторванное от собственного личного субъективного видения, превращается в отделяемую от человека и передаваемую другим людям информацию. Информацию можно использовать независимо от того, есть ли у тебя собственное видение или его нет. Информация — это знание общего пользования.

Из того, что мы сказали, отнюдь не следует, что нельзя передавать субъективное персонально-личное видение. Да, оно тоже передается. Но для того, чтобы передавать видение, как раз и нужны схемы.

Чем же характеризуется видение? Видение есть не что иное, как определенная идеальная действительность. Эта действительность идеальная, поскольку она специально выделена и создана в виде некоторого предполагающего однородность фокуса рассмотрения. Это идеальное образование — действительность, .так как оно допускает самостоятельное существование и жизнь представленных на нем предметов и фигур. Когда мы говорим идеальная действительность, то речь идет также о том, что сам экран, сам фон, на который проецируется изображение, обладает определенными характеристиками: он допускает только определенную меру однородности.

Сама мера однородности определяется многими особенностями. Во-первых, для того, чтобы экран, на который попадает образ или элементы разных образов, обладал однородностью, он должен отличаться одновременно от других экранов, на которые попадают другие образы или другие элементы данного образа. Таким образом, сознание, создающее образ, обладает одновременно не одним экраном, а потенциально или виртуально множеством разных экранов, на которые оно выбрасывает данное изображение. Эту процедуру отличения экрана от других возможных экранов мы называем фасетизацией.

Всякое сознание содержит в себе потенциал фасетизации, то есть сознание проецирует не один движущийся кинематический образ на другой экран, но оно одновременно проецирует потенциально образ на множество разных экранов, тем самым определяя меру однородности-разнородности формируемого образа. И тогда всякое сознание является мультивизором, многовидящей системой экранов, многофасеточным глазом, подобным глазу насекомого. Именно процедура фасетизации является проверкой и реальным развертыванием однородности-неоднородности создаваемого изображения и возможности разложения его на дальнейший набор элементов.

С другой стороны, не однороден и сам экран, на который проецируется образ. Эту идею впервые выдвинул и очень интересно разрабатывал философ, богослов, антрополог П.А. Флоренский. Само движение образа по поверхности экрана тоже является определенной геометрической характеристикой. В частности, это движение может предполагать, что не мы видим образ, но представленный через картинку-образ экран-глаз изучает и рассматривает нас. Эта идея обратной перспективы, представленная в многочисленных работах П.А. Флоренского по иконописи, богословию, живописи, геометрии, является очень ценной и важной. Она позволяет нам совершенно иначе рассматривать и понимать фон, на котором образуется образ. Идея обратной перспективы имеет принципиальное значение для процессов схематизации, поскольку в соответствии с данной идеей схема движется и существует в коммуникативных каналах передачи персонализированного личного видения — от одного человека к другому.

И, наконец, идея однородности-неоднородности образа определяется тем, на чем собственно нарисована данная картинка, данный образ. Когда у нас есть картинка-образ, мы исходим из того, что данная картинка существует в единственном числе, она одна. Но на самом деле подобное утверждение является весьма серьезным упрощением. Мы почти всегда имеем картинку, нарисованную на картинке, или картинки, поставленные в очередь друг за другом, что и создает эффект кинематографа, то есть движущихся картинок, или по-другому, анимации — оживления, мультипликации, умножения картинок.

Идея множества картинок, движущихся в сознании, определяется идеей схемопотока — потока движущихся по каналу сознания множества схем. Если сознанию удается разрезать и разделить схемопоток на отдельные срезы-образы (в чем и заключается задача семиотической рефлексии, то есть способности выделять срезовые картинки состояний-процессов и их анализировать), то мы получаем доступ к анализу-изучению собственно самой семиотической фактуры.

Если же нам это не удается, мы попадаем в фактуру некоторого воспринимаемого живого процесса. С этой точки зрения, очень сложно сказать, что является иллюзией, ошибочным восприятием: не разлагаемый на отдельные срезы единый/слитой наблюдаемый процесс или, наоборот, выделенные и прорисованные отдельные картинки-схемы.

Уважаемые Разведчик и Следователь! Могли бы вы прорисовать три важнейших оператора, которые определяют уровень однородности/неоднородности рассматриваемой картинки?

Наша картинка выглядит следующим образом.

Рис. 18. Формирование схемы-картинки

На ней изображены три важнейших момента проработки схемы с точки зрения ее однородности-неоднородности:

1. Процесс фасетизации-проецирования образа на другие экраны, за каждым из которых закреплен свой собственный фокус рассмотрения образа;

2. Процесс превращения экрана в орган восприятия одного человека другим человеком, на который он проецирует создаваемые им образы;

3. Процесс схемопотока.

Можно утверждать, что сознание всякого человека, который создает схему, управляется и определяется этими тремя векторами построения схемы. Очень важно, до какой степени данная картинка однородна. Но при подобном анализе и разложении картинки на все более однородные составляющие очень важно в конце концов не уничтожить и не вытравить за всеми подобными аналитическими упражнениями саму мысль, которая должна быть выражена при помощи схемы.

При построении картинки, которая позволила бы нам продвинуться в область непонимания и расширить границу понятного, очень важной является идея схемопотока. Поскольку в принципе мы никогда не создаем картинку из ничего, не создаем образ из ничего, мы дорисовываем уже имеющиеся образы и соотносим новые картинки с тем, что мы поняли, просматривая переходы от картинки к картинке. Новые смыслы и новые идеи появляются у нас при просматривании переходов от картинки к картинке, в результате разложения одной смешанной картинки на набор других, более однородных, которые после того, как мы их разделили на несколько однородных, нам очень важно собрать в единое целое.

Можно сказать, что вхождение человека в традицию и освоение определенного языка в данной традиции есть не что иное, как достаточно жесткое следование заданному схемопотоку и образопотоку, которые существуют в данной традиции и передаются (транслируются) от учителя к ученику.

В таком случае складывание определенной идеальной действительности, на которую проецируется создаваемый образ, позволяющий прочертить границу между понятным и непонятным, формируется как результат опыта, связанного с попытками употребления элементов языка: образов, понятий, схем в данной традиции.

Человек, входя в определенную традицию, осваивает то, как люди осуществляют данный процесс и то, как они его понимают и воспринимают. С какого-то момента человек стремится более совершенно осуществить данный процесс и более глубоко понять его организацию и построение. Этого человек и добивается, создавая новые схемы построения данного процесса и новые способы его понимания. Идеальная действительность, в рамках которой человек создает образ-схему, формируется как система переходов от образов-схем — к построению и организации процесса и от осуществляемого процесса — к его пониманию и изображению.

Так, вхождение в действительность системомысле-деятельностной методологии предполагает простраивание в видении/мышлении соотношения процессов коммуникации и взаимопонимания между людьми, процессов мышления, процессов действования и, самое главное, форм и способов взаимосвязи между ними.

Присутствующие на схеме мыследеятельности данные представления не задают идеальной действительности мыследеятельности. Поскольку, например, на схеме мыследеятельности процессы мышления, действия, коммуникации представлены как изолированные и отделенные. С другой стороны, процессы коммуникации и взаимопонимания существуют в процессах мышления и действия, как и процессы действия — в процессах мышления и коммуникации, а процессы мышления — в процессах действия и коммуникации. Таким образом, задача состоит в том, чтобы суметь за непосредственно предложенной картинкой увидеть более сложно устроенное представление и выразить его в новой картинке.

Человек с определенного момента формирует видение, которое не сводится к картинке, выходит за ее рамки. Получается, что имеющаяся картинка как бы «обросла» смыслами, которые превышают вс¨ прорисованное и изображенное на картинке. Очень важно, что это новое видение не определяется тем, что уже в выраженной форме графически представлено на схеме. Человек отталкивается от изображенного и строит новое видение, которое затем обязательно надо будет представить на схеме. Как очень часто любил повторять Г.П. Щедровицкий: «То, что не изображено, того не существует». Поэтому, дорогие ученики, если у вас есть идеи, но вы их не изобразили на схеме, считайте, что идей у вас просто нет.

Возникает вопрос: на основе какой способности человек формирует подобную идеальную действительность, как своеобразный орган-продолжение своего собственного сознания? Наличие подобной идеальной действительности как раз то, что отличает сознание профессионала от сознания дилетанта. Профессионал, обладающий организованным сознанием в определенной области, имеет хорошо организованную структурированную картину данного раздела мира: политики, знания, права, религии и т. д. Каким же образом он формирует данную действительность?

По всей видимости, следовало бы сказать, что подобная структурированная действительность — сложное смысловое целое, которое не сводится к графически закрепленным и прорисованным элементам и возникает на основе воображения и способности представления. Но мы склонны считать, что воображение — одна из разновидностей интеллектуальной функции понимания.

Человек, создавая сложное смысловое целое, не столько входит в образ (откуда и само понятие «во-ображения»), сколько пытается простроить в воззрительном (интуитивном) материале то, что он способен понять-взять.

С этой точки зрения, преодоление непонимания предполагает восполнение из самого человека такой светоносной фактуры, которую он выносит во вне своего сознания.

Затем вынесенная и выложенная во вне человека данная светоносная смысловая фактура вторичным образом может восприниматься. Человек в этом случае не входит в уже готовый образ, он «лепит» во вне привычного и знакомого ему когнитивного ландшафта (среды познания) совершенно новую среду, стремясь уловить и почувствовать неоднородность, складчатость, составленность формируемого им мира. Именно этот выносимый во вне него материал сознания затем может уже вторично восприниматься и превращаться в образ.

С другой стороны, простраивание смысловой действительности во вне привычной и проработанной (знакомой) среды сознания не такая уж сложная работа. Нужно просто выстроить весь мир и затем посмотреть на построенный вами мир как бы со стороны. Это понял великий немецкий философ Иммануил Кант. Познанная вещь — это, прежде всего, построенная и сконструированная вещь.

Единственное наше сегодняшнее отличие от Канта состоит в том, что материал для этого строительства, как считал Кант, поставляется пассивной чувственностью (аф-фицируется, предоставляется); нам же кажется, что этот материал при создании схем и знаков — а материалом в этом случае являются сгустки процессов понимания — образует из самого себя сознание человека.

В отдельных случаях, когда у человека есть определенная схема действия и он ее реализует, он наталкивается на противодействие материала. Происходит то, что Иоган Готлиб Фихте называл столкновением, толчком (Ansto?). Этот толчок дальше начинает осмысляться, и человек выстраивает понимание/объяснение причин, обусловивших этот толчок. Но человек, осуществляющий познание, может выходить за рамки своего сознания и его фона не только по причине толчка. Он это может делать совершенно свободно — из любви к миру и Богу.

Что же представляет собой сама фактура смыслового материала, из которого человек выстраивает схему? Фактура эта весьма многообразна, в ее основе лежат:

1) категориальные и понятийные схемы, которые внутри себя содержат воззрительную организацию упорядочиваемого материала. Очень важно понимать, что категории тоже в каком-то смысле схемы;

2) схемы организации логических рассуждений, которые определяют свою собственную разметку и упорядочивание зрительного пространства;

3) система образов и схематические принципы -^- основание структуры разнообразных знаний, понятий, идеализации и принципов построения научного мышления определенного типа, в котором культивируется тот или другой тип построения зрительных представлений;

4) структура и скрытая образность самого естественного языка, на котором мы говорим, и в устройство которого точно так же заложены определенные схемы, организующие наше зрительное восприятие. Поскольку существует огромное число естественных языков, то каждый раз один из важнейших способов, включенный в основу языка, определяет принцип культивирования зрительного представления. Для этого достаточно сравнить иероглифический язык (например, китайский), санскрит и европейские языки, построенные на принципах алфавитного письма. Надо не забывать, кроме того, что схема реализуется не только на зрительном материале, но и на ритмическом, звуковом, мелодическом материале, способах организации пространства жизнедеятельности, способах телесной организации и форм движения в системе танцев и физических движений;

5) схемы, которые определяют организацию практического действия, дающего выигрыш в затраченном усилии. Само практическое действие и его схемы расслаиваются на огромное число действий по типу практических занятий и областей применения. Но важнейшим разделением является членение действий на технические, инженерные, связанные с использованием машин, механизмов, природного материала, организационно-управленческие действия, действия, конституирующие государственность, власть и институциональные структуры, а также схемы действия, определяющие современную организацию труда и формы ее построения;

6) схемы, которые специально создаются и прорабатываются в искусстве, определяют способ восприятия, понимания и переживания событий и явлений, а также в религии, где они определяют связь человека с Богом и принцип самообразования самостно-ипостасной, личностной организации человека;

7) графические элементы и фрагменты уже созданных схем, которые каждый раз используются при построении и создании новых схем;

8) схемы наглядной представлености информации на компьютере, в видео-рекламе, видео-клипах, которые в виде шаблонов определяют наш способ представления определенного, продумываемого нами содержания;

9) схемы различных форм организации мыследеятель-ности, сорганизованных и связанных, — мышления, коммуникации, действия (таких, например, как борьба, игра, политика, разведка, стратегирование и т. д.)- Каждый из этих пунктов включает свой регистр рассмотрения и познания схематического видения мира знаков.

Всякое сознание несет в себе в разной степени проработанности эти формы схематической и графически организованной связности, которое оно затем выносит в виде специально представляемого материала, имеющего по отношению друг к другу разные функции. Более того, когда мы анализируем организацию сознания, уважаемые ученики, мы должны фактически просматривать, как созда¨тся схематически образная воззрительностъ на основе всех перечисленных нами характеристик.

Категориальная проработка картинки. Какими категориями схватывается образ, как эти категории врисованы в картинку?

Основное отличие любого рисованного изображения от схемы состоит в том, что схема является мыслительно организованным рисунком. Схема является следом процессов мышления-понимания, мышления-рефлексии, мышления-понимания-рефлексии. В чем же состоит эта мыслительная организация рисунка? Она заключается прежде всего в том, что сама члененность поля схемы подчиняется определенным мыслительным отношением.

Первый вопрос, который возникает при восприятии и создании схемы, состоит в следующем: членится ли поле (пространство схемы) так же, как членится и режется поле (пространство) доски, бумаги, на которых нарисована схема? Сплошь и рядом мы сталкиваемся с тем фактом, что если поле доски или бумаги делится на части, то схема на части не делится. Мы можем выделять на схеме функциональный элемент, по отношению к которому вся схема оказывается объемлющей структурой, или элемент схемы, можем символизировать выделяемое состояние процесса, представленного на схеме.

Итак, перечисленные категориальные оппозиции: часть-целое, структура-элемент, процесс-состояние — могут быть как бы врисованными в саму фактуру схемы и определять способы и формы ее члененности. Эти категории определяют онтическую организацию схемы — то, что позволяет усматривать, прорисовывать и зрительно вычленять сущность анализируемого предмета.

А что же позволяет выделять и рассматривать онтическую, сущностную схему объекта? Что является тем смотрящим ОКОМ, которое выделяет противостоящую нам схему? Эту противостоящую нам схему мы выделяем из осуществляющегося мышления.

Категориальная организация мышления не только вмонтирована, врисована в схему, она определяет и наш способ движения НА схеме. Ведь когда мы осуществляем переходы от одного элемента схемы к другому, удерживаем ее целостную интерпретацию, мы тоже осуществляем процесс мышления.

После того, как мы осуществили процесс мышления на схеме, мы можем его специально нарисовать, «отпечатать» на данной схеме. В этом случае возникнет новая категориальная организация рисунка. Но при этом возникает вопрос, как мышление, осуществлявшееся и развертывавшееся на схеме, соотносится с мышлением, врисованным в саму схему. К тому же на основе данного случая, нам становится хорошо понятно, что мышление выступает постоянным процессом перехода от одного типа знаково-символических изображений, внутрь которых оно оказалось врисованным, к новым способам и видам процессов мышления, которые развертываются поверх сложившихся схем и затем материализуются и «застывают» в виде вновь возникающих онтических схем. Самодвижущиеся понимание-мышление сгущают внутри себя схемы, а затем отторгают и выбрасывают их из себя.

Для того чтобы разбираться с подобными интерпретациями: с процессом, изображенным на схеме, с процессом, развертывающимся поверх схемы, с категорией, ври-сованной внутрь схемы, с категорией, определяющей наше движение по схеме, тем смысловым сгустком, который останавливается и зависает над знаково-символическим кусочком, как дождь в кинофильме «Солярис», идущий с потолка, — нам необходимо пользоваться категориальной оппозицией МЫШЛЕНИЕ-ОБЪЕКТ.

Именно эта категориальная оппозиция позволяет нам различать, когда мы имеем дело с объектом и даем категориальное определение противостоящему нам объекту, а когда мы даем характеристики и определения процессу мышления. В результате у нас может получиться две категориально организованных схемы: схема объекта и схема мышления. В точке соприкосновения мышления со схемой объекта понимающе-интерпретирующая сила мышления может создать неприятность: она сформирует из предмета мышления объект, выделяя и обособляя захваченные мыслительными смыслами характеристики объектной схемы, исторгая и выбрасывая за свои пределы пассивный и безжизненный объект. Ведь что такое объектная схема — это инобытие деятельности мышления. Объектная схема противостоит нашему сознанию и является тем, во что мы упираемся нашим вниманием, создавая иллюзию существования объекта самого по себе вне деятельности нашего мышления.

Уважаемые ученики, могли бы вы нарисовать схему, которая бы отображала, как происходит расслоение категорий, врисованных в схему объекта, и категорий, управляющих организацией процесса мышления, развертывающегося поверх схемы объекта!

А можем мы теперь дополнительно к данной схеме пририсовать еще категориальную оппозицию объект-мышление? И хотя данная схема управляет устройством и организацией нашего мышления в данный момент, надо еще понять, как ее прорисовывать на схеме. Все дело в том, что эта категория не врисована в схему, она не определяет того, как мышление развертывается на схеме. Эта категориальная оппозиция характеризует способ нашего действия со схемой.

«Что это за предложно-понятийная организация мышления, — спросит иной остроумный ученик, — мышление в схеме, мышление на схеме, мышление со схемой?»

Совершенно справедливо, сударь, и что поделаешь, если семиотическая подоплека мышления-сознания, развертывающегося на схемах, еще только формируется. Мы еще только делаем первые шаги, чтобы опознавать разные формы организации пространства, где обнаруживают себя мышление/сознание.

Но почему так важны эти разделения, в частности, оппозиция мышления-объекта при анализе формы мышления со схемой? По одной простой причине: исходно нарисованная схема — одно и то же изображение — может переинтерпретироваться и превращаться то в схему объекта, то в схему мышления. Если мы представим себе некоторую комнату мышления, в которой нет окон и в которой мышление порождает свет из самого себя (так Лейбниц представлял себе самодеятельную персонально формующую мир единицу — монаду, у монады нет окон), то в этой комнате, где одна стена является плоскостью мышления, а пол — плоскостью объекта, нам все время придется переносить и перевешивать один и тот же рисунок («ковер») то с пола на стену, то со стены на пол. И в разных точках данного пространства схема каждый раз будет приобретать совершенно разную функцию и разный смысл. Она по-разному будет пониматься, и у нее будет принципиально разное содержание.

Но внимательные ученики тут-то, конечно, возразят уже во все горло: «Смотрите, как у вас все меняется, — скажут они, — начали-то мы за здравие, а как заканчиваем? Вы же сначала характеризовали плоскую схему, потом у вас по схеме бегало мышление, потом вы приподняли схему и начали ее поворачивать, перенаправлять, чтобы работать со схемой, а потом у вас вообще появилось пространство. Это же совершенно разные формы организации мышления!»

Вы совершенно правы, мои проницательные друзья, это действительно совершенно разные формы организации мышления. Но именно подобными формами организации мышления и знаменательны схемы, которые по-разному вытягивают и ориентируют мышление вокруг себя.

И эти формы организации мышления не вполне схватываются самими категориями, хотя категории внутри них выполняют очень важную функцию и назначение.

Более того, возникает даже кощунственное предположение, что подобная геометрия мышления на схемах со временем должна будет прийти на смену категориальной организации мышления. Хотя сами категориальные формы и категориальные различения по-прежнему будут выполнять важнейшую различительно-ориентирующую функцию. И это отнюдь не случайно. Ведь каждая категория сама является сложно организованной фокусно-смыс-ловой схемой, категория — это не только понятийная оппозиция форма-смысл, субъект-объект. Всякая категория содержит в своем устройстве схему объекта, семейство понятий, связанных с данной категорией, языки описания, операции, допускающие определенный тип преобразования объекта и формы, и принципы связывания одной категории с другой.

Каждый из перечисленных фокусов в описании категории очень важен. Так, например, фокус языков описания обнаруживает связь данной категории со словами естественного языка, с множеством сложных смысловых оттенков, которые не вполне формализуются и требуют просто тонкого понимания и чувства языка. Именно наличие данного фокуса не позволяет формализовать категориальный анализ и сводить его к действию операций по исчислению категорий. И хотя существует раздел математики «Исчисление категорий», он не имеет никакого отношения к смысло-содержательному использованию категорий в мышлении.

Поскольку у всякой категории имеется фокус — схема объекта, то отнюдь не случайно, что при организации образа-картинки категория достаточно сильно влияет на то смысловое видение, которое у нас формируется при использовании данной категории.

Но как мы стремились объяснить и показать, категории определяют не только исходное смысловое видение, которое оформляется в схему сначала онтики, а затем и объекта, они определяют и организуют процесс мышления, которое течет и развертывается поверх схемы объекта, они также определяют и само идеально-смысловое пространство, в котором движется и перефункционализируется схема, превращаясь из схемы деятельности в схему объекта.

Категории осуществляют необходимое упорядочение и переорганизацию рисованной схемы, но каким образом возникает сам образ? Сам образ имеет многообразные условия порождения: с одной стороны, он связан с самим способом рисования и с тем, что происходит с человеком, создающим рисованную картинку, при непосредственном столкновении с холстом, листом бумаги и движущимися фокусами самого света, то есть построение образа определяется тем, как для человека организуется и упорядочивается сама светоносная материя.

Эта светоносная материя определяется преломлением движущегося света, натыкающегося на среду, не пропускающую частично или полностью свет, как это специально анализировал и обсуждал П.А Флоренский в своей работе «Пространственно-временной анализ художественной формы».

Основная идея этого анализа состоит в том, что сам материал, на котором создается рисунок, является не пассивным восприемником накладываемой на него печатки, не мертвым вместилищем обводимых контуров, но образ сам обладает своей собственной процессуальностью, своим собственным движением. Поэтому построение образа — обнаружение образа, является не чем иным, как своеобразным процессом вторжения в другой процесс, который обладает собственной кинетикой, собственным движением.

Проблема порождения образа в данном случае заключается в разрешении основного противоречия парадокса: либо образ-схема проглядывает и всматривается в нас из некоторой предоставленной для его проявления световой пустоты, либо это что-то мы наносим, намазываем на слабоструктурированный фон, как-то его организуя.

По мысли П.А. Флоренского, искусство древнерусской иконы, к которому движутся сегодня и отдельные образцы современного искусства, с идеей обратной перспективы построено на том, чтобы лик проявился, посмотрел на нас сквозь светоносный фон, стал бы для нас различим и воспринимаем. Задача построения образа состоит в том, чтобы лик проступил, посмотрел на нас сквозь рисунок.

Создание условий перехода образа в образ, построение образной кинетики направлено на имитацию работы сознания, поскольку только в сознании одни зрительные единства складываются в другие и, меняя топологию, начинают выражать другие смыслы и содержания. Поэтому кружащийся в фильме Е.Л. Шифферса «Путь царей» Ипатьевский подвал, складывающийся в многокамерное сердце, передает нам образную кинетику сознания автора. Но подобное сближение двух разных зрительных образов и построение перехода одного образа в другой в данном случае тоже является образнопорождающей схемой, обнаруживающей самопостроение сердца автора фильма из шероховатых, зазубренных от пуль стен Ипатьевского подвала, взорванного Ельциным.

Этот вызывающий страшную боль и размалывающий сердце образ одновременно указует путь к спасению, поскольку он является обращением на средостение персонального видения и построение субъектности автора. Личный взгляд автора оказывается заключенным в данном образе-схеме. Получается, что художественный образ возникает и появляется из фона, на котором уже нарисовано и изображено несколько других образов.

Новая схема порождается и образуется через отождествление одного образа и другого, через устанавливаемую систему тождества: «подвал есть сердце». Схема же обеспечивает способ и форму перевода одного образа в другой. В подобной форме работы с образами мы видим принцип личностной схематизации. Ведь автор создает свое персональное видение, которым он делится с нами.

В какой-то мере идея создания подобного образа тождественна идее порождения личного видения, тождественного, в свою очередь, тому, как автор выделяется и представляется с позиции других людей. И поэтому идея порождения подобных предельно субъективных личностных образов соотносима с идеей позиционности, которую мы будем рассматривать специально.

Здесь же надо принципиально отметить, что образ не наволакивается на пустой фон, но скорее высвечивается, выходит из фона, задевая и трансформируя, подчиняя себе другие образы, часто являясь архетипом (прототипом) целой группы образов. И сам экран, или фон, конечно, не является некоторой молчащей пустой фоновой системой. В экране оказывается спрессованным большое число разнообразных движущихся образов, которые как бы и прорезаются с другой стороны экрана, вплывая в наше поле зрения.

Нам кажутся очень интересными идеи итальянской художницы Элиде Кабасси, работающей над синтезом принципов рублевской иконы и стилем Леонардо да Винчи, о выплывании образа из световой стихии. Но выплывание и наплывание образов из световой стихии разве это как раз и не является идеей схемопотока — рядов движущихся иератур, священных образов, о которых говорил художник Михаил Шварцман. Экран, понятый и рассмотренный как приуроченный к некоторому моменту срез схемопотока, позволяет появляться с той стороны экрана протообразу, перерабатывающему и переоформляющему всю систему привычных и находящихся на пленке сознания других образов.

Можно утверждать, что генезис категориальной схемы родовидовых отношений связан как раз с подобным представлением о генезисе образа. Лик первопредка пронизывает, прошивает все другие лица родственников, принадлежащих к данному роду, являясь порождающей схемой всех особенностей данного ряда лиц. На наш взгляд, именно из этой ситуации появляется идея понимания и обретения родового как состязание в первородстве и диспуте-поединке по поводу подлинности, принадлежащая Жилю Делеза.

Таким образом, родовое оказывается не формально общим для группы предметов, но живым персональным видением, утверждающим родовую принадлежность большого числа образов генеративному порождающему видению. С этой точки зрения, проблема состоит в том, кого конкретно из претендентов на основе коммуникативного состязания поставить в пункт исходного движения и посылки схемотока, продвигающего образ через систему других, уже выделенных и представленных для восприятия образов. Нам очень важен данный пример со схемой рода-вида, поскольку он показывает, что категории не только управляют организацией картинок, но и сами появляются из картинок.

Если имитировать задачу сознания — продвигаться от одного графического изображения к другому на основе интенциональных характеристик, — то мы можем получить особый вид интернета — консциентальный компьютер, имитирующий принципы интенциональной работы сознания, сами способы отсылок и переходов от знака к знаку. Создание подобного компьютера позволяет имитировать и воспроизводить сам схемоток, скачки ходов и переходов от схемы к способу ее интерпретации и реализации. Пока же, дорогие ученики, у нас нет подобного компьютера, мы можем это делать, осуществляя интерпретационные переходы от схемы к схеме, от одного графического элемента к другому графическому элементу. Но очень важно при этом понимать, что все перенаволакивания и прыжки от схемы к схеме уже прожиты и проделаны сознанием в ходе движения от образа к образу.

Мы понимаем, — то, что мы описываем, в чем-то очень похоже на идею рождения музыки из тишины, о чем говорил Моцарт, — чтобы образ проявился, надо просто дать ему возможность проглянуть извне через предоставленный фон.

С другой стороны, огромное число образных прорисованных характеристик содержится в самой структуре слов, ибо они воплощены и могут быть восстановлены в самих словесных схемах, которые заложены в устройство корней слов.

Мы здесь не будем слишком глубоко вторгаться в область этимологии русского языка, приведем всего лишь несколько примеров. Так, очень интересной является этимология слова «счастье» — оно обозначает соединение разделенных частей; или этимология слова «сутки», на которую обращали внимание Потебня, а затем Л.С. Выготский, — стык, связь ночи и дня; слово «человек», обозначающее существо, которое в течение века сохраняет свое лицо.

Мы бы хотели обратить ваъие внимание, дорогие ученики, на следующее обстоятельство: все эти слова содержит внутри себя некие картинки, которые могут быть прорисованы и выделены. Если мы проделаем подобную работу с этимологией слов, — просто прорисуем заложенные в ряд слов сложные вычленяемые значения, то мы получим... иероглифы.

Да, да, уважаемые читатели, не удивляйтесь, — оказывается, что русский, ваш родной язык, — тоже иероглифический. Только иероглифические картинки, которые непосредственно выделены и выпечатаны в традиционных языках: китайском, японском, корейском, древнеегипетском, — в русском языке то ли не прорисованы, то ли забыты и стерты...

Вам, дорогие ученики, можно было бы предложить реализовать отдельную исследовательскую программу — восстановление/создание иероглифической системы русского языка и всех мировых языков.

На самом деле вся найма книга-учебник «Схемы, символы, знак» может быть представлена как совокупность личных проектно-разработческих программ, которые можно реализовывать на протяжении достаточно долгих отрезков времени.

Так, данная программа создания иероглифической системы мировых языков должна заключаться в прорисовке ряда корней слов важнейших мировых языков на основе изучения их происхождения. В принципе эта работа является схематизацией смысла слов на основе изучения их этимологии. Подобная схематизация — лишь первый этап программы, а дальше начинается работа по построению более сложных словесно-понятийных систем на основе соединения ряда базовых иероглифов-схем друг с другом. Можно показать, что и здесь нет ничего нового для синологов и японоведов: ряд сложных иероглифов разлагается на более простые части, например, китайский иероглиф «роса» разлагается на иероглифы «дождь», «каждый» и «дорога». На основе расшифровки картинки можно сказать, что роса это не что иное, как «дождь на каждую ногу». Действительно, когда человек идет босиком по росистой траве, каждая из его ног получает свою толику дождя... Именно поэтому можно обозвать росу как «каж-доноговый дождь».

Что мы хотим сказать, указывая на картинки, скрытые внутри слов!

Лишь то, что, по всей видимости, всякое слово в процессе своего возникновения является понятием, концептом, строящемся на основе определенной схемы. И видеосхема, например, является своеобразным следом возникновения мысли, отпечатанном в зрительном знаке. Мы полагаем, схематизацией исходных корней слов должна заниматься «ихнономия» — наука, изучающая следы. Когда мы стремимся нечто понять, то, безусловно, опираемся на эту стертую, но потенциально существующую образность.

Мы не согласны с точкой зрения тех ученых, которые считают, что иероглифы и схемы — это письменность, отделенная от звучащей речи; а письменность же возникала значительно позже, выступив вторичной знаковой системой, — уже после появления звуковой речи и действуя на ее основе.

На наш взгляд, образная воззрительность, стоящая за словом, возникает исходно и лежит в самом основании рождающегося языка. Построение схем есть, с нашей точки зрения, вторичный запуск процесса происхождения языка. Более того, и в основе звучащей речи точно так же заложены звуковые ритмические схемы, которые создают основу поэтической гимнической речи. Подобное понимание последовательно было проработано Соссюром в его идее очень раннего процесса создания анаграмм в гимнической речи, когда слово все целиком отзвучива-ло в структуре другого слова, и необходимо было устанавливать равенство одного слова с другим.

Но если вернуться к идее иероглифического письма, необходимо обратить внимание на то, что все иероглифы делятся на идеограммы — запечатления некоторой образно-смысловой составляющей, — и фонограммы — фиксации звучащей части иероглифа. Очень часто в структуру самого иероглифа входят как идеограмма, так и фонограмма. Таким образом, за определенной зрительной схемой закреплено четко заданное и обозначенное звучание. Обращаясь к этому, можно было бы сказать, что именно фонограмма является вторичной знаковой системой, но отнюдь не идеограмма. Для того чтобы были выделены фонограммы, звучащая речь должна быть просортирована и проработана, в ней необходимо выделить звучащие структуры. Идеограмма же вполне может быть первичным исходным слоем возникновения и происхождения языка.

Почему нам так важно указание на феномен «стертой» идеограммы в русском языке? Да потому, что люди могут создавать образы на основе тех воззрительных программ, которые уже заключены в структуре значащих слов, если, правда, они способны понимать собственную речь. Получается, что человек стремится строить образы, опираясь на способы вычленения зрительных программ в значащей речи.

Конструктивизация рисунка: различение (различАние) против расчленения (расчленЯния). Эпистемическая проработка картинки и вычленение

Дорогие ученики! С какими бы трудностями не была связана наша работа по созданию рисунка, при помощи которого мы попытались провести границу между пониманием, это всего лишь первые шаги на пути построения схемы. Следующий этап состоит в вычленении отдельных элементов, из которых операционально и функционально может собираться — конструироваться схема. В этом случае некоторый до данного момента слитый, переживающийся как единый образ фрагмент изображения должен быть представлен как совокупность операциональных элементов, связываемых и стыкуемых друг с другом. Собственно процедуры конструктивизации и связанные с ними процессы функционализации элементов изображения и определяют переход от рисунка к схеме и от имагинативного понимания (воображения на основе понимания) к понимающему мышлению.

То, что вам удалось нарисовать свое собственное понимание,— это здорово, то, что вы на него надели категориальный принцип, — большая удача, залог того, что операционализация получится, поскольку уже в структуре категорий содержится система операций. Но эту работу по вычленению конструктивов и их последующей сборке и сочленению ещ¨ надо проделать.

Конструктивизация рисунка является очень сложным и своеобразным процессом: она как бы предполагает извлечение процессами самого мышления той образной ткани рисунка, на которой начинает развертываться процесс мышления. Как правило, схема предполагает замыкание в структуре рисунка двух диаметрально разнонаправленных, взаимно стабилизирующих друг друга процессов, создающих своеобразную подвижную устойчивую обратимость, момент которой, собственно, и изображен на схеме.

Такой схемой, в частности, является схема акта действия, состоящая из перевода исходного материала в продукт на основе воздействий актора (деятеля), с одной стороны, и естественного процесса перетекания, перехода исходного материла в продукт — с другой.

Эту же подвижную обратимость мы обнаруживаем и на схемах переноса опыта, методологизации, где динамическое равновесие возникает в результате установления соотношения между процессом естественного перехода прошлого в будущее и процессом искусственного преобразования прошлого состояния деятельности в другое, качественно отличное. Динамическое равновесие совершенно иного типа мы обнаруживаем на схеме мыследеятельности, где между процессами мышления, действия, закрепленными за разными позициями, устанавливается взаимосвязь на основе процесса коммуникации.

Схема мыследеятельности обнаруживает возможность единства двух разных систем мыследеятельности, закрепленных за разными индивидами и, следовательно, возможность перерождения двух этих разных систем мыследеятельности в единую систему. Но динамическая, гибкая устойчивость процессов является лишь условием процесса конструктивизации рисунка. Сама же конструктивизация предполагает, что все изображение будет собрано — сконструировано из алфавита однообразных элементарных знаковых единичек.

У каждой из данных единичек есть своя строго определенная фиксированная функция, закрепленная за данной единичкой операция (или группа операций) преобразования. В то же время конструктивы, являясь универсальными обобщенными знаковыми элементами, могут переноситься в разные значащие поля разных схем, приобретая там новые функции.

Так, например, фигурка человечка на методологических схемах, обозначающая в мыследеятельностном подходе нахождение в определенном типе процесса мыследея-тельности, может помещаться в процесс действия в ситуации; ставиться рядом с досточкой мышления, обозначая помещения человека в процесс мышления; располагаться рядом со стрелкой коммуникации; наконец, рядом с фигуркой человечка может ставиться зв¨здочка, символизируя нахождение человечка в процессе рефлексии.

Таким образом, значок человечка пропускается через множество самых разнообразных процессов-сред, фиксируя в них определенный способ представленности, нахождения, присутствия рассуждающего про эти процессы мыслителя, и одновременно становится выявленным, что в целом обозначает данный значок фигурки человечка. В какой-то мере это напоминает процесс выделения иероглифа-идеограммы, который может соединяться с другими идеограммами, приобретая новые смысловые характеристики, одновременно создавая в сочетаниях с другими идеограммами новую целостность.

В этом месте мы подходим к одной очень важной проблеме — к проблеме будущего методологического языка. Именно в этой перспективе только и можно более конкретно рассмотреть правила самого процесса конструктивизации, а также конструктивизирующих преобразований, обеспечивающих превращение рисунков в идеальную материю функционально-интенциональных мыслительных схем.

До настоящего момента методологические схемы существовали как отдельные эскизы, наброски отдельных рисовальщиков. И вполне может быть, что они и должны существовать в подобной функции. Задача каждого методолога лишь репрезентировать свой исключительно неповторимый мыслительный образ.

Но возможен и совершенно другой проект, связанный с обобществлением конструктивов методологических схем и построением своеобразного языка мыследеятельностного методологического проектирования различных систем практики.

Методологические схемы необходимы прежде всего для модельного проживания практически всех областей практики, воспроизводства этих форм практики и присвоения их истории. На основе подобного схематического присвоения может возникнуть работа по их вторичной переработке и перепроектированию. Именно тогда и появляется совершенно особая задача построения универсального идеографического функционально-интенционального языка для описания и проектирования новых систем практики. Работа по освоению принципов системомыследеятельнос-тной схематизации для нас прежде всего связана с реализацией именно данного проекта.

Что означает, что данный язык является функциональ-но-интенциона льным ?

Это означает, что каждый знаковый элемент схематического языка существует как реализация функциональных требований всех других элементов к данному. Языковый значок схемы существует прежде всего как материализация функции — идеального требования к данной вещи в мыследеятельности. Интенция нашего сознания при прочтении данной схемы направлена прежде всего на то, чтобы выделить это идеальное функциональное требование.

В какой-то мере данная работа является продолжением проекта Лейбница по построению универсальной характеристики, а также mathesius universalis Репе Декарта — его своеобразного универсального языка, позволяющего строить отчетливые и ясные суждения в различных областях знания. Но в данном случае речь идет о несколько иной программе. Задача заключается в том, чтобы построить мышление про ситуативную мыследеятельность в различных областях практики.

Здесь и возникает проблема выделения максимально дифференцированного набора конструктивов, которые могли бы использоваться как язык рефлексивного выявления ситуаций практики и их перепроектирования.

В чем же критерий полноты создаваемого набора конструктивов?

Очень важно понимать, что никакого общего требования к полноте не существует и существовать не может. Конструктивы, их узлы и стяжки формируются как своеобразные зоны «взрыхления» намечаемых преобразований систем практики. В то же время необходимо отметить, что при помощи конструктивов вырабатываются своеобразные отношения и связи между разными процессами.

Можно привести пример функционализации конструктивов на основе анализа производственных отношений советского периода нашей истории.

Анализ советской системы производства показывает, что в ней отсутствовала специальная позиция техника, позиция, которая бы отвечала за общую технологическую культуру осуществлявшегося технологического процесса. В позицию техника был фактически помещен инженер, который реально должен был обеспечивать другую функцию, а именно анализировать условия повышения технологической организации данного производственного процесса. Функция же работника в структуре производства была сведена к обслуживанию станка или аппарата.

Для того чтобы восстанавливать производственные процессы, очень важно найти принципы функциональных отношений между человеком, осуществляющим производственный процесс непосредственно, технической позицией, обеспечивающей подготовку станков, механизмов, Рабочего персонала к процессу производства, и позицией инженера, создающей условия повышения технологической организации процесса производства.

Уважаемые Разведчик и Следователь! Могли бы вы нарисоватъ схему связи этих трех позиций в процессе производства и отношений между ними?  

Обратите внимание на следующее обстоятельство: одна из причин, из-за которой разрушилась советская система производства, состояла в том, что люди в низовом производственном процессе очень часто были сведены до уровня винтиков в производственной машине, они не могли осуществлять познание на своем рабочем месте, не могли развиваться. Несколько позже им показалось значительно более интересным, чем развиваться, осуществлять бизнес-туризм, быть «челноками», поэтому они предпочли уйти из системы промышленного производства (безусловно, важнейшая причина состояла и в том, что им перестали регулярно зарплату, но если сегодня зарплату начнут выплачивать регулярно, молодежь все равно не встанет к станку).

Вариант созданной и нарисованной вами схемы вы можете сравнить с нашим рисунком (рис. 19).

Рис. 19. Схема связи производственной, технической позиций и позиции главного инженера (вариант схемы предложен С.П. Усольцевым)

Для того чтобы нарисовать подобную схему, необходимо продифференцировать и отличить друг от друга функции перечисленных позиций.

Очень важно понимать, что конструктивы, объединяемые в плоскости схемы, позволяют не только различать и дифференцировать различные процессы, но и расчленять их и артикулировать. По мысли Соссюра и Жан Жака Русо, подробно анализируемой в книге Ж. Дерриды «Граматология», процесс артикуляции убивает живую звучащую речь, делает ее более машинообразной и автоматизируемой.

Но, то, что касается методологических схем мышления, то здесь происходит иное: процесс артикуляции на основе конструктивизации схем убирает и вытесняет момент непосредственного живого видения с полотна схемы, обеспечиваемого процессами сознания, и усиливает момент операциональный, то есть собственно мыслительный.

При этом очень важный вопрос состоит в том, как создается сам конструктив, материализованный «фрагментик» схемы, являющийся ее знаковым элементом.

В европейских языках аналогом конструктива является буква. Но если набор звуков в алфавите четко задан, ограничен и конечен, то количество конструктивов является открытым. Могут создаваться совершенно новые, не представленные до настоящего момента в данной семиотической системе конструктивы.

Возникновение и введение конструктива в значительной степени соответствует рассматриваемому в метапредмете «Знание» процессу построения идеализации. Можно сказать, что конструктив — материальная оболочка, одежда идеализации. Создание идеализации предполагает изоляцию и отделение выделяемой сущности от целого. Для того чтобы затем зафиксировать эту выделенную и изолированную сущность, которая первоначально удерживается идеализационным процессом понимания, и необходим конструктив.

В этой точке мы можем очень серьезно уточнить нашу гипотезу о том, как раздвигается граница в области непонимаемого. Она связана прежде всего с появлением языкового элемента, при помощи которого можно обозначать первоначально отсутствующие для сознания вещи. Это не означает, что появившийся конструктив снимает проблему непонятного, но непонятное именно на основе конструктива впервые начинает выделяться и восприниматься. Мы можем не понимать, какая сущность скрывается за Данным конструктивом, но на основе конструктивов мы можем расчленять поле непонятного, дифференцируя само наше непонимание.

Чем выделение конструктивов отличается от произвольного набрасывания понятий на поле схемы?

Те понятия, которые мы используем в данном фрагменте дискурса для обсуждения сложной темы, можно просто зарисовать, обозначить и представить их на полотне схемы. Но подобное обозначение и закрепление понятийных фокусов на полотне схемы не имеет никакого отношения к процессу конструктивизации рисунка.

Чем же отличается простое вынесение на поле схемы организованностей — понятий, знаний, категорий, которые плавают в сознании, — от конструктивизации рисунка и последующей его переборки при помощи созданных конструктивов?

Здесь мы, дорогие ученики, сталкиваемся с очередной, очень сложной проблемой мыследеятельностной схематизации: дело в том, что мыследеятелъностные схемы являются феноменологическим образованием. Вводя представление о феноменологичности схем, мы должны отличить эту характеристику схем от их возможной феноменальности. Феноменологичность, или феноменографичность, схем предполагает обязательную зрительную достоверность изображаемого полотна схемы; схемы подобного типа являются средством записи являющегося в сознании. Но эта достоверность полотна схемы не предполагает заданного обнаружения на полотне всего того, что в данный момент находится — «плавает» в сознании.

Вынесение на полотно схемы всего присутствующего в сознании является феноменальностью. Феноменальность противостоит теоретичности как ценности. Теоретичность предполагает принципы и правила организации видения. Феноменальность отрицает подобные правила.

В случае явно обнаруживаемого феноменологического, или феноменографического, характера схемы, она является средством, удостоверяющим ориентационную очевидность действия, вписываемого в ландшафт, и возможности ситуации.

Основное, что позволяет феноменографическая схема, — это осуществлять действие по контуру изображенного поля, восстанавливая видение, аналогичное видению-пониманию, прикрепленному к регуляции самого действия. Следовательно, в данном случае речь идет о достаточно сложном типе регуляции, о возможности включения в записи и фиксации видения при реальном осуществлении самого действия, самого мышления, или самой коммуникации. Именно в этом мы видим системомыследеятельнос-тный характер схематизации, которая в данном случае выступает в качестве своеобразного сверх-оружия.

Человек включается (входит) в определенный мыследе-ятельностный слой: коммуникацию, действие, мышление. «Входит» в данном случае означает, что он начинает действовать в соответствии с принципами организации каждого из этих процессов, то есть реально осуществляет мышление, коммуникацию, действие. Термин «входит» дополнительно подчеркивает определенную объективную реальность каждого из этих процессов. Мышление, коммуникацию, действие нельзя считать всего лишь чем-то случающимся в голове, в сознании, в душе. Эти процессы имеют реальную организацию и осуществление. Человек же, попадая в реальность этих процессов, начинает фиксировать то, что ему является для обеспечения регуляции данных процессов. А запись этого являющегося и есть фе-номенографичность появляющихся схем.

Тогда вопрос о конструктивах может быть сформулирован и поставлен заново. Схема, несмотря на конструктиви-зацию, на ее узорчато-материальное воплощение в наборе конструктивов в виде морфологических элементов, должна сохранять феноменографические характеристики. Это означает, что она должна «жить» в своеобразном поле сознания, где сознание еще «узнает» и соотносит набор ^сХодных феноменов, которые порождаются им непосредственно в определенном типе ситуации: мышления, коммуникации, действия, — со знаково-символическими элементами, графически записанными и воплощенными в полотне схемы.

В этом месте можно задать вопрос: а зачем собственно создается схема, если сознание и так может воспринимать и выделять то, что ему является при осуществлении действия человека в том или ином слое мыследеятельности, или одновременно в нескольких разных слоях?

И здесь мы с вами должны обратить внимание на то, что схема является своеобразной консциентальной машиной, действует по принципу очень сложно устроенной консциентально-органической машины.

Органическая машина предполагает включение ряда органических спонтанно действующих способностей в искусственно организованные, оснащенные специальными средствами процессы действия, мышления, коммуникации.

Когда явления сознания оказываются записаны, изображены и представлены на графическом полотне, у человека появляется возможность увеличить мерность своего собственного сознания. Схема теперь выступает в функции его прошлого сознания, удерживающего явления относительно данной ситуации, а настоящее сознание может рассматривать само соотношение реальной ситуации и того, что представлено на схеме. Сознание выскальзывает в этом случае за рамки схемы и оказывается открытым для нового ряда феноменов и наблюдений, в том числе позволяющих зафиксировать отнесение создаваемого конструктивизированного рисунка к исходной ситуации.

Безусловно, у нас возникает вопрос о своеобразном ресурсе сознания, который позволяет ассимилировать и присваивать схему как продолжение своей собственной активности. Или другими словами, у сознания должны быть специальные способности, техники, позволяющие ему входить в схему и создавать схему. Без наличия подобных техник и способностей схема остается безжизненной, мер' твой вещью. Она не становится семиотической средой, внутри которой сознание оживает.

Возвращаясь к проблеме техник конструктивизации рисунка как форме и способу удержания мыслью смысловой рисованной картинки, нам очень важно, дорогие Разведчик и Следователь, удерживать понимание того, что конструктивизированная схема есть не что иное, как система различений, переведенная при помощи морфолических графем в систему расчленений.

Отличие различения от расчленения в том, что различение принадлежит процессу понимания, коммуникации и дискурсу. Расчленение же предполагает мыслительную артикулированность смысла и, следовательно, создание новой формы, когда каждый член двойного противопоставления в рамках различения превращается в вещь, морфологию, изображаемый элемент расчленения. Но, осуществляя морфологизацию функционального различения, и закрепляя противопоставление в элементах вещей, нам очень важно сохранить по отношению к формируемым расчленениям различение как фукциональную рамку. Выделяемые и выбираемые элементы из схемы в целом, подобно стряхиваемым на ковер с нотного стана нотным знакам, должны сохранять свое функциональное назначение в рамках схемы, то есть они должны продолжать обеспечивать выделение различения.

Здесь, дорогие ученики, важно понимать, что никакого само собой разумеющегося перехода от смыслового различения к расчленению не происходит. И сам этот переход в общем-то и связан с искусством схематизации. А то, что схематизация — искусство, вы в этом либо уже убедились, либо еще убедитесь.

С точки зрения системомыследеятельностных характеристик, то есть характеристик, продумываемых и изображаемых на схеме мыследеятельности, данный переход является не чем иным, как перемещением результатов процесса мыслекоммуникации в процесс мышления.

Если мы обратимся к категории системы, осуществление конструктивизации является процессом перехода от Функций к морфологии, то есть процессом морфологизации функциональных характеристик, закреплением функциональных характеристик за графическими вещами.

Обратите внимание, создаваемые морфологические единички-«конструктивы» должны обязательно функционализироваться «назад», то есть допускать воспроизводство функциональных различений на основе складываемых в общую схему элементов расчленения. Хотя эта функцио-нализация «назад» никогда не совпадает с исходным способом смыслоразличения при помощи схем.

Конструктивизация схемы опирается одновременно на несколько разных процессов: с одной стороны, очень важно спроектировать сами конструктивы, за каждым из которых стоит идеализационный процесс, позволяющий их вычленять в виде якобы самостоятельно существующих сущностей. С другой стороны, не менее значимо конструировать целостную схему, которая удерживает исходное функциональное различение на основе сочетаний, взаимосвязей и конструктивных соединений самих конструктивов.

Уже само появление конструктивов кардинально изменяет исходное содержание, потому что изменяется форма. Именно вещи-конструктивы создают условия для того чтобы результаты понимания впервые проступали во вне и превращались в существующий независимо от человека предмет отношения и понимания, на который натыкается сознание.

Еще раз можно подчеркнуть, что создание конструктива тождественно изобретению буквы, смыслоразличительного звука — фонемы, цифры, ноты. Но здесь мы опять сталкиваемся с двумя принципиально разными установками порождения семиотических элементов. Одна установка заключается в создании замкнутого ряда конечных элементов алфавита. И дальше на основе элементов этого алфавита можно осуществлять формирование различных кодов и описание всего набора самых разнообразных содержаний. Другая же установка состоит в постоянном порождении все новых и новых конструктивов внутри целостных двигательно-пластических, идеографических и звуко-мелодических единств.

Рис. 20. Использование семиотических конструктивов в процессе схематизации (два варианта схемы предложены С.П. Усольцевым)

Нам представляется, что именно вторая установка, когда человеку, осуществляющему эту работу, каждый раз заново приходится спускаться на уровень порождения языка, имеет отношение к процессам схематизации.

Нельзя не заметить, что тот конкретный набор конструктивов, который сегодня существует в системомыследеятельностной методологии, является конечным, хотя и открытым. Такие конструктивные значки, как позиция, ситуация, процесс, связь, отношение, сознание, средство, продукт, цель, знание, процесс мыслекоммуникации, процесс чистого мышления, процесс мыследействования, и позволяют намечать и простраивать значительное число ситуаций и практических контекстов мыследеятельности.

Давайте задумаемся на минуту, что из себя представляют эти конструктивные значки?

Они ведь предполагают, что их определенным образом можно читать. Конструктивы требуют умения их вычитывать и, следовательно, что-то видеть за данными знаками.

За счет подобного поворота нам необходимо заново ответить на вопрос: что означает прохождение через эти знаки-конструктивы во внутреннее поле доски? Здесь идея мнимостей геометрии П.А. Флоренского, когда геометрический плоский чертеж вдруг обнаруживает еще одно измерение и оказывается отнюдь не плоским, становится совершенно очевидной.

Наше понимание проходит через плоскость доски и нечто вырисовывает на другой невидимой для нас стороне чертежа. Что же оно вырисовывает?

Выделяя знак ситуации, позиции, процесса мышления, процесса коммуникации, работая с этими знаками, мы как-то можем представлять и вызывать особый идеальный образ. И дальше этими идеальными образами оперировать. В этом, кстати, заключается одно из величайших таинств схемы. Мы научаемся брать нашим сознанием совершенно до этого нам незнакомые и таинственные предметы. Теперь, работая со схемой, мы их можем выделять и превращать в предметы оперирования, сопоставляя и противопоставляя их друг другу, различая внутри серий и рядов. Мы отличаем ситуацию от текстов, целей, позиций, смыслов, сознания.

Таким образом, набранные и положенные в поле схемы вещи-конструктивы выступают еще и как предметы сопоставлений и противопоставлений, где все они различены друг с другом, а затем специально проартикулированы: и оказывается, что текст коммуникации существует внутри ситуации, но может существовать и текст трансляции, не имеющий отношения к ситуативной коммуникации; могут находиться определенные позиции в ситуации, но могут существовать и внеситуативные позиции и т. д. И эта работа по группировке отдельных конструктивов друг с другом и по помещению одних конструктивов внутрь других (принцип «матрешки») или наряду с другими задает определенную конструктивную топологию схемы.

Схема начинает разделяться на определенные пространственные пояса, внутри которых группируются конструктивы; а помещенные на схеме в различных полях и поясах конструктивы выступают в качестве идеальных, а также коммуникативно-смысловых и, наконец, материальных предметов оперирования.

Для того чтобы научиться понимать схему, необходимо научиться оперировать с выделенными на схеме конструктивами-единичками.

Схема выступает в качестве поля оперирования, своеобразного планшета, на котором сознание создает для себя определенную действительность оперирования: сначала умение различать и разделять, то есть ориентироваться, а затем и преобразовывать различные предметы мыслительных отождествлений-разотождествлений, практических преобразований. Но поскольку, как мы уже сказали, схемы в системо-мыследеятельностной методологии носят феноменографический характер, то возникающая оперативная действительность может обеспечивать «исчисление интуиции»(этот термин взят нами из обсуждения В. Л. Глазычевым процедур проектной коммуникации), то есть любое наше понимание ситуации или контекста мышления теперь может быть отнесено к схеме и на ней продифференцировано.

С этой точки зрения, вполне возможно, что схематическая феноменография является новой математикой гуманитарных наук (эту мысль когда-то очень давно высказывал П.Г. Щедровицкий в форме «Феноменология — математика психологии»). Схема становится своеобразным языком дифференцированности и ар-тикулированности понимания.

Дорогие Разведчик и Следователь!. Попробуйте выделить нужный вам набор конструктивов и прорисовать типичную схему учения/обучения, в которой вы чаще всего находитесь. Можете ли вы увеличить набор конструктивов, что вам мешает делать это до бесконечности? Надеюсь, вы не стали причислять к конструктивам и пририсовывать феноменальные предметы, то есть вещи, которые вы видите в ситуации, — книжку, стол, указку, одежду других учеников и учителя. Выделения конструктивов не такая уж простая вещь, для того чтобы выделять конструктивы, необходимо строить идеализованные, отрываемые и изолируемые от процессов учебной и обучающей мыследеятельности предметы. Прохождение в ситуацию непонимания предполагает, что вы можете выделить новый конструктив и опереться на него для своего действия в ситуации. Расширение, таким образом, зоны понимания в среде непонимания, как правило, связано с построением более дифференцированного, а затем и артикулированного сочлененно-разделенного и противопоставленного набора конструктивов.

Но не может ли произойти такой ситуации, что все конструктивы, которые вы создадите и начнете использовать в ситуации, будут не углублять и дифференцировать ваше понимание, а, наоборот, его затемнять и спутывать?

Этого как раз не происходит в силу обязательного фе-номенографического характера схем системомыследеятельностной методологии. Создаваемые конструктивы должны отражать то, как мы выстраиваем ориентиры и предметы оперирования для действия в ситуации, для ситуативной коммуникации или для мышления по поводу ситуации.

Подобно тому, как построение образа является своеобразной идеографизацией и иероглифизацией русского языка, так собирание схемы из конструктивов может выступать в качестве своеобразной санскритизации графических элементов- Как известно, в санскрите существуют определенные правила построения скандх — связок знаков, обозначающих слоги (санскрит — слоговое письмо), при которых происходят фонетические изменения. Создается впечатление, что при создании письменности брахманы отрабатывали специальные конструктивные процедуры различных вариантов согласования и связывания письменных слоговых знаков при построении записи единой синтагмы -— высказывания.

Нечто похожее происходит и при связывании различных конструктивов друг с другом, но изменяется при этом не фонетический способ прочтения конструктивов, а понимание конструктива как предмета оперирования, взятого в отношении к другому предмету.

И все-таки откуда берутся конструктивы?

Сам создаваемый конструктив является предметом конвенции — согласия по поводу того, что данный конструктив будет обозначать этот вполне определенный предмет. Это невероятно важно, поскольку мышление является обязательно общественно-коллективным феноменом, один человек, по всей видимости, не может мыслить. Порождает и вызывает к жизни мышление группа или общность. Именно общность культивирует затем мышление, создавая из него особую среду, внутри которой она потом существует. Об этом вы еще специально узнаете из следующих параграфов- В данном же разделе учебника необходимо понять, что конструктив не подсмотришь в ситуации, он должен быть изобретен, и затем его функция и смысл в схемах должны быть согласованы с членами общности, которые при помощи схем осуществляют мышление и практическое действие.

Нечто похожее на конструктивы при создании графических схем обнаруживается и в звучащей речи при построении анаграмм, как показал в своей работе Ф. Де Соссюр,  когда некоторое слово зашифровано и содержит в себе указание на целую фразу или на все звучащие элементы другого слова.

Таким образом, в случае диаграммы в отличие от силлабо-тонической системы стихосложения' слово соотносится с другим словом или фразой «плоскостью» и совокупностью всех своих дифференцированных звуковых элементов, а не только частью. Ф. де Соссюоом была выдвинута гипотеза, что расчлененная и развернутая звуковая речь произошла именно из подобных анаграмм. Дифференцированные звуковые фонетические элементы двух соотносимых слов выступают в функции выделяемых конструктивов, из которых должно быть собоано слово.

Дорогие Разведчик и Следователь, какие фонетические конструктивы вы можете выделить в словах В.В. Маяковского: «нацелясь — Венесуэле»?

Позиционная проработка картинки. Как кто, я это рисую и вижу

Мы, прежде описывая центральный момент построения схемы, связанный с конструктивизацией картинки, ИСХОДИЛИ из того, что нам надо проецировать образ на экран _и дальше его переорганизовывать на основе нашего мышления, осуществляя материально-конструктивную его разборку и последующую переборку. Именно так первоначально сформированный образ в ходе процесса схематизации перевоспроизводится на другом, уже функционализированном и операционализированом материале. Рассуждая подобным образом, мы исходили из движения всего в одной плоскости, в чем-то сходной с плоскостью camera obscura, кинематографа.

Наше сознание нечто проецировало на экран, и мы дальше входили в процесс мышления, понимания того, что нам противопоставлено и вынесено за рамки нашего сознания. Подобная организация сознания при построена схемы является объектно-ориентированной и связана с построением схемы объекта.

Но это всего лишь одна из возможных форм организа-0И сознания при построении схемы. Возможна и совершенно иная: она строится таким образом, что предполагает наше вхождение в «картинку» и осуществление в ней определенной жизни.

На подобной идее, дорогие читатели, построен известный мультфильм «Приключения в тридевятом царстве», когда ученик Вася за счет волшебства библиотекаря превращается в маленького человечка-гомункулуса и вводится в подобном образе в пространство книги.

Гомункулус движется по пространству сказок, а мальчик, полностьюотождествившись с ним, переживает все его приключения и треволнения. Тем самым школьник Вася двигает себя подобно маленькой фигурке через все пространство книги.

На подобной процедуре строится все современное классическое искусство. Я, воспринимая определенного персонажа, могу проделать процедуру отождествления себя с ним и тем самым переживать все его злоключения и авантюры через самого себя.

Но подобный процесс используется и при осуществлении схематизации, и он касается самой мистической и самой трудной части построения методологических схем, а именно позиционного анализа. На методологических схемах есть особый значок, обозначающий человечка — , поэтому методологические схемы, методологическая живопись назывались «схемами пляшущих человечков». Что же позволяют проделывать эти схемы пляшущих человечков?

Эти схемы позволяют выявлять, как понимается и рассматривается некоторый трудный предмет обсуждения и мысли из нескольких разных фокусов и ракурсов понимания.

Мы, обладая некоторым пониманием, всегда рассматриваем предмет, исходя из какого-то одного ракурса, горизонта, какой-то одной точки зрения. Более того, мы, обладая данным пониманием непосредственно, даже и не предполагаем, что может быть некоторый другой, принципиально отличный от нашего ракурс рассмотрения. Как говорил Г.П. Щедровицкий, у единого объекта могут быть принципиально разные предметные проекции.

Задача в этом случае заключается в том, чтобы сначала выявить эти принципиально разные предметные плоскости рассмотрения объекта, а затем поставить проблему их конфигурации. Поэтому, организуя ситуацию обсуждения некоторого сложного вопроса, мы должны выработать критерии и способ различения того, когда человек говорит про нечто другое, чем мы, от того случая, когда человек говорит про то же, что и мы, но исходя из другого понимания, из другого горизонта видения. Если окажется, что человек говорит про то же, что и мы, но по-другому, чем мы, необходимо провести следующее уточняющее различение: подобный взгляд человека является его субъективной, не воспроизводимой особенностью, или подобное понимание, подобный способ действия связан с конкретными, устанавливаемыми и выделяемыми средствами, нормами, ценностями, которые при определенных условиях можем заимствовать и мы, воспроизводя этот первоначально для нас незнакомый ракурс рассмотрения и эту точку зрения. Таким образом, исходно можно было бы заявить, что позиция есть не что иное, как определенный фокус понимания или ракурс рассмотрения вопроса, темы или предмета, по отношению к которому мы можем выделить культурные средства, обеспечивающие воспроизводство данного аспекта или фокуса.

Выявляя, организуя и выстраивая подобные фокусы-позиции, с которых может выделяться и рассматриваться данный предмет, мы одновременно создаем пространство, в котором существует данный предмет.

Ведь посудите сами, первоначально и исходно для нас существовал только единственный наш собственный способ взгляда на данный предмет. После же проделанной работы у нас возникает пространство несводимых друг к другу позиций, которыми и удерживается рассматриваемый предмет. Более того, устройство самого предмета определяется теми голосами-видениями, которые закрепляются за данными позициями. Предмет обсуждения существует исключительно в переплетении-пересечении самих этих пониманий-видений или коммуникативных голосов.

Мы здесь заговорили о голосах наряду с видениями, поскольку идея позиционности в русской философии и литературоведении впервые стала использоваться замечательным русским философом, культурологом, литературоведом М.М. Бахтиным. После Бахтина идея полифонии или многоголосия является важнейшим моментом анализа литературного произведения.

В американской психологии и американском образовании идею многоголосия стал широко применять Дж. Вертч.

Многоголосие или полифония есть прежде всего коммуникативная характеристика развертывающейся ситуации, за ней, в свою очередь, стоит определенная музыкально-коммуникативная или драматическая схема. Для того чтобы эту схему увидеть и затем нарисовать, необходимо перейти от многоголосия к множественному со-виде-нию и рассмотреть многоголосие как единство многих видений.

Каким же образом это множественное со-видение не рассыпается на отдельные лично-субъективные точки зрения и мнения?

Как мы уже говорили, дорогие ученики, чуть раньше, условием сохранения координации видений в рамках единого целого является возможность увидеть за точками зрения средства мышления, понимания, действия, ценностные основания, цели, нормы культурной традиции, которые позволяют нам заимствовать данную точку зрения и имитировать ее осуществление, развертывание.

Тем самым мы как бы добиваемся освоения чужого голоса, чужого способа повествования, того, что в западной исторической герменевтике (дисциплина, которая занимается изучением многообразных форм понимания исторического процесса) сегодня называется наративом.

Теперь мы сами, по крайней мере, в имитации можем пересказывать чужую точку зрения и даже развивать ее в ситуации.

Поэтому для того, чтобы научиться, дорогие ученики, исходным моментам позиционного анализа, необходимо первоначально овладеть в ситуации полилога, где сталкиваются понимания разных участников, способностью воспроизводить чужие точки зрения.

Таким образом, здесь мы подходим к одному очень важному обстоятельству — для того чтобы начало складываться позиционное видение, нужно вырастить способность, позволяющую расширять пространство понимания и выходить за границу собственной точки зрения, а затем, возможно, в своем понимании уподобляться, имитировать и воспроизводить другие точки зрения.

Никакие схемы автоматически не действуют, они являются своеобразным обозначением сформированной силы сознания. Все сказанное точно так же верно и по отношению к предыдущему.

Для того чтобы переходить за грань непонимания и расширять зону понимания, необходимы специальные способности, позволяющие работать в тумане непонимания и расчищать его.

Для того, чтобы можно было строить образ, необходимо иметь специальные способности визуализации.

Для того, чтобы осуществлять конструктивизацию построенной картинки, необходимо иметь особые способности конструктивных разложений и операционализации образа.

Таким образом, дорогие читатели, необходимо очень четко понимать, что построение схем является антропотехнической работой по выращиванию собственных способностей. Некоторые схемы содержат огромный заряд подобного антропотехнического, консциенталънотехнического, смыслотехнического и, наконец, психотехнического действия. Они позволяют реально формировать и выращивать способности сознания, психики и души.

Я хочу рассказать вам случай, произошедший со мной. В свое время, когда я осваивал системомыследеятельностную методологию и попал на методологический семинар, который вел Георгий Петрович Щедровицкий, я никак не мог понять, что он имеет в виду, говоря о рефлексивном мышлении и рефлексии. Всякий раз, когда Георгий Петрович начинал говорить о рефлексии, у меня складывалось впечатление, что он что-то видит, чего не вижу я. Потому что, например, Г.П. Щедровицкий мог остановить докладчика и спросить, обращаясь к залу: «А какой ранг рефлексии сейчас нам продемонстрировал докладчик?»

И мне становилось совершенно понятно, что он как-то видит в структуре действия докладчика процессы рефлексии и может их дифференцировать, диагностировать и т.д. Я же при этом никакой рефлексии не видел.

Мне попался текст другого методолога, антрополога — Олега Игоревича Генисаретского, в котором автор строил свою схему рефлексии и объяснял, что это такое. Схема О.И. Генисаретского была очень странной и совершенно непохожей на схемы Г.П. Щедровицкого. У меня даже сложилось впечатление, что для Г.П. Щедровицкого это вообще была не схема, а какой-то смысловой рисунок.

Что представляла собой эта схема? Она была начерчена в виде окружности, из центра которой устремлялась стрелка к ее границам. В комментарии и интерпретации содержания этой схемы утверждалось следующее: что изображенная сфера является сферой сознания, рождающей образы. Рефлексия же действует на переходе из внутренней части окружности во внешнюю. На самом этом переходе смысловое видение соединяется с внешней знаковой формой. И этот переход из образно-визуальной сферы сознания во вне, где происходит «протыкание» некоторой смысловой пленки, странного пузыря на границе данной сферы и выхода во вне к внешне представленному и предъявляемому другим людям в коммуникации знаку, и является рефлексией.

Данный текст я цитирую по памяти, приношу свои извинения Олегу Игоревичу Генисаретскому за возможные его искажения. Мне важно сейчас совершенно другое. Работая с данным текстом, я понял, что для того, чтобы у меня появилось видение рефлексии и я бы мог выделять в своей мыслительной работе рефлексию и отличать рефлексию от не рефлексии, я должен построить свой образ этого процесса и затем попробовать его реализовать.

Первоначально все же я попытался представить рефлексию по схеме О.И. Генисаретского. Я попытался попробовать в своем сознании проследить за тем, как я осуществляю переход от некоторых смысловых видений к внешне предъявляемому другим человеком в коммуникации знаку.

В результате у меня появился опыт подобного прослеживания, но самое главное, я обнаружил, что для Г.П. Щедровицкого рефлексия нечто принципиально другое, нежели для О.И. Генисаретского, хотя и соотносится с тем же самым понятием «рефлексия».

Таким образом, оказалось, что то, что для меня выступало в качестве термина с взаимно однозначным соответствием по отношению к некоторому предмету, является некоторой огромной областью, своеобразным миром за-зеркалья, где я еще должен выстроить собственное видение. И главное, это видение должно соответствовать способу спонтанно проявляющейся силы моего сознания. Возник некоторый порочный круг: я должен понять, как устроена некоторая интеллектуальная функция — способность, увидеть ее действие и одновременно осуществить эту функцию.

Что же это означает, дорогие ученики?

Только одно. То, что я должен спроектировать, а затем вырастить на основе данного проекта некоторую очень сложную интеллектуальную способность. Важнейшее направление применения схем состоит в том, чтобы проектировать собственные сверхспособности и затем их реализовывать. Правда, и сам процесс схематизации является сверхспособностью — это тот вывод, к которому мы вас очень осторожно подводили.

Всякий человек с определенного возраста, уже начиная с формирования навыка чтения и попыток классификации предметов, выращивает у себя определенное понимание-воображение, связанное с анализом того, что означает то, что он читает, что означает то, что он может выделять родовые характеристики предметов, которые не нарисованы непосредственно на чувственных свойствах предметов и вещей.

Работа по составлению данного типа схем развертывается в рамках дисциплины, которую следовало бы назвать антропосемиотикой или антропосхематографией по аналогии с введенной Гомезой дисциплиной — психосемиотикой.

Основное отличие антропосхематографии от психосемиотики состоит в том, что предметом проработки в данной дисциплине становится весь набор антропологических способностей, а не только психические или душевные процессы. Мало того, утверждается, что выход к собственно душевным процессам и душевидению не возможен без предварительного освоения очень сложных, но сравнительно более простых интеллектуально-волевых духовных процессов-функций — понимания, рефлексии, понимающей рефлексии, рефлексивного понимания, понимающего мышления, мыслительного понимания, рефлексивного мышления, понимающего воображения — воззрительных систем понимания и т. д. Хотя с другой стороны, конечно же, выделение строения психических функций приведет к изменению строения и функций интеллектуальных. Подобный метод продвижения объясняется простым обстоятельством — антропологическое знание должно быть интегрировано в структуры разных типов мыследеятельнос-ти — и практической, и теоретической.

В том случае, если подобная работа не осуществляется целенаправленно и явно, то возникающее знание неконтролируемо определяется частным типом практики и оказывается «привязано» к нему, что не рефлектирует и не понимает сам теоретик антропологического знания.

Нечто подобное произошло с психологией, когда основные процедуры психофизического эксперимента и самонаблюдения оказались прикреплены к особой форме существования профессора-физика немецкого университета XIX века.

Эти процедуры выступали в качестве своеобразного субъективного дополнения к объективистскому типу физикалистского знания и физического эксперимента. Получилось, что психология возникла как своеобразная дополнительная рефлексия и самонаблюдение, которое мог себе позволить профессор физики будучи погруженным в академические исследования. Членение же психических функций было заимствовано из поздней схоластики — работ Гоклениуса и Меланхтона.

Для выделения интеллектуально-волевых, эмоциогенных, психических функций необходимо, на наш взгляд, ответить на более общий вопрос: о связи антропологии с различными системами мыследеятельности — и практическими, и теоретическими. Очень интересные работы в данной области ведет О.И. Генисаретский, выдвинувший проект «Психоматика». Этот проект предполагает разработку новых форм и способов членения способностей души и психических функций.

Второе очень важное отличие антропосхематографии от психосемиотики состоит в том, что данная намечаемая дисциплина должна быть нормативной по типу предлагаемого знания, в ней разрабатываются (проектируются) нормы, как должны действовать определенные способности и функции-процессы. По своим педагогическим механизмам и способам работы эта дисциплина является в большей степени антропопонической, чем антропоургической, то есть, это означает, что способности не формируются, но выращиваются в результате сложных эволюционных процессов.

Строя схемы проектирования собственных интеллектуально-волевых функций, мы можем двигаться и практически, в образовании. Значит, вы тоже можете попробовать создать схему, описывающую норму того, как должны быть устроены и уже сейчас реально устроены ваше понимание и ваша рефлексия. Но только помните: подобная схема рисуется для того, чтобы ее затем реализовыватъ, а отнюдь не для того, чтобы на эту схему просто потом смотреть. Поэтому, если вы нарисуете что-то совсем не то, это «не то» потом и придется вам осуществлять и реализовывать.

Всякая схема по организации интеллектуальной, консциентальной (связанной с организацией сознания) и психической функций предполагает обязательную реализацию, мало того, подобные схемы рождаются из понимания контекста возможной их реализации, и абсолютно не правы те, которые считают, что такими рисунками человек может свести себя с ума.

Подобные схемы создаются не для произвольного самовыражения, но из многолетней сложнейшей работы наблюдения за процессами собственного сознания, мышления, движениями души. Как очень точно выразил эту идею Е.Л. Шифферс: «Во всех традиционных культурах сначала очень долго тренированные монахи учились все различать: прежде всего различать свои внутренние состояния, и лишь затем они начинали делать суждения о внешнем мире».

Создание подобного типа схем, направленных на проектирование-проращивание собственных способностей, возникает либо в ситуации совместной работы с учителем над некоторой, объективной проблемой, либо — в результате сформированной сложнейшей культуры самонаблюдения.

Почему же надо обязательно опираться на некоторый конкретный контекст учебной или проектной работы? Потому что способности не существуют в некоторой пустоте, они проявляются и реализуются в ситуации конкретной жизнедеятельности, где человек решает свою жизненную проблему. Человек должен быть обязательно погружен в ландшафт и топографию движения по сложной мыследеятельностно-практической ситуации, где он вместе с другими людьми решает задачу, самоопределяется, ставит цели, ставит проблему, а уже при сохранении этого погружения в предельно конкретный слой материальной работы, у него может возникать специальная антро-потехническая рефлексия.

Этот подход к метапознанию (метакогнитологии) в американской психолого-педагогической литературе получил название (immersion approach) — подход погружения или погруженности. Сознание человека должно быть как бы «притоплено» реальными практическими процессами мыс-лед еятельности, в контексте которых он может размышлять и рассматривать, как работают его способности, сознание, рефлексия, а также то, что происходит с его душой. И именно в этом контексте человек может рисовать схемы, определенным образом проталкивая вперед видение самоорганизации собственного процесса, двигаясь по сложившему ландшафту ситуации или предметного действия.

Поэтому и дисциплина, в рамках которой вы осваиваете процесс схематизации, называется «метапредмет». Термин «метапредмет» в данном случае не означает, что основное содержание находится за рамками или границами предмета. Но данное содержание предполагает, что при погруженности и включенности в предметную работу вы можете осваивать содержание, которое как бы наслаивается над предметом, не включено непосредственно в предметный материал. И вы должны это наслаивающееся содержание научиться видеть и выделять.

Когда у вас сформируется подобная многомерная и многослойная структура сознания, и вы научитесь ее рефлектировать, ее нужно будет перенести на структуру любого учебного материала, который окажется таким же многослойным как и специально организованные ситуации по освоению метапредметов. Любой предметный учебный материал точно также может расслаиваться на весьма неоднородные, разнофункциональные, разноинструменталь-ные группы смыслового материала.

Поэтому метапредмет — это не отдельный предмет изучения, а специальный курс или дисциплина, хотя его и можно построить по аналогии с традиционными учебными предметами, в рамках которых у вас формируется определенное антропологическое образование, — не плоское, а сложноорганизованное многомерное сознание.

Здесь мы приблизились к определенному ключевому моменту нашей книги: для того чтобы перед человеком открылась книга символов и знаков, книга любого языка, у него должны быть сформированы способности, позволяющие ему читать эту книгу и понимать прочитанное. Никакие знаки, символы и схемы сами по себе не действуют, они мертвы. Для того чтобы работать с живыми схемами, самодвижущимися символами и развертывающимися в смысловых потоках знаками, эти символы и знаки должны быть погружены в стихию смысловых тканей вашего сознания, должны пониматься.

Знак и схема существуют только внутри процессов понимания, только в оболочке понимания. Но следовательно для того, чтобы знаком овладеть, должна быть наращена эта оболочка понимания.

Рассуждая о схемах подобным образом, мы прежде всего, обращаем ваше внимание на проблему организации сознания и утверждаем, что именно многомерное сознание позволяет нам строить правильную работу по схематизации и употреблению схем. С другой стороны, позиционная проработка схем захватывает совсем иную сторону антропологического развития, а именно проблему формирования и развития человеческой личности.

Используя термин неофихтеанцев selbstlose Personlich-keit — асамостная личность — личностность, у которой нет замкнутости на собственное «я» или «Эго», мы видим личность как живую личность, а не маниакальную болезнь современного человека, зацикленного на проблемы своего собственного «Я»(так характеризовал состояние современного человека Е.Л. Шифферс).

Чем же отличается сознание от личности со стороны схематизации и способов работы с этими, казалось бы, близкими с точки зрения житейских представлений, но совершенно разных образований?

Как замечает в своей исследовательской программе антрополог и методолог А.А. Андрюшков, «сознание является значительно более древним образованием, чем личность». И, следовательно, у нас должен быть некоторый метод и способ проследить, каким образом по отношению к сознанию начинает человек выращивать принципиально отличную от сознания структуру личности и персонально-сти. Безусловно, личность не может быть выведена из сознания. Хотя можно совершенно четко утверждать, что до того момента, пока у человечества и конкретного человека было сознание, у него не было личности. Во взглядах на устройство и природу такого образования как личность мы придерживаемся позиции В.В. Давыдова. Эта позиция сводится к следующим важнейшим положениям:

1. Отнюдь не каждый человек — личность.

2. Личность связана с культурным творчеством — с осуществлением процесса культурного развития. В этом случае личность, с одной стороны, присваивает и воспроизводит основное содержание традиции, внутри которой она самоопределяется, а затем осуществляет принципиально новый творческий рывок.

3. Люди, которые не осуществляют культурного творчества, не являются личностью.

Необходимо очень точно понимать, что подобный взгляд на природу личности принадлежит традиции гегелевской философии и, более точно, традиции определенного понимания гегелевской философии, которая была создана талантливым советским философом Э.В. Ильенковым. Эту традицию в российской психологии и российском образовании развивал В.В. Давыдов.

Основное отличие этого подхода состоит в том, что в нем взгляд на происхождение личности связывается с проблемой культурного творчества, а не с проблемой религиозно-личностного спасения на основании молитвенного единения человека с Иисусом Христом. Ильенковско-гегелевская философия, безусловно, содержит внутри себя проблематику троичного богословия, но в переработанном виде. И Василий Васильевич Давыдов, и Эвальд Васильевич Ильенков блестяще знали «Философию религии Гегеля», где рассматривается становление понятий Субъективного и Объективного Духа на основе развития всех мировых религий, а также всех других форм сознания, а не только религиозного. Сама троичная форма гегелевской диалектики является формой категориальной переработки проблематики троичности. Но результат этой переработки делает ненужным восстановление непосредственного обращения к Спасителю и раскрытие всей сложнейшей проблематики энергийного богообщения личности внутри церковной общности. Сам Василий Васильевич был религиозным человеком и глубоко чувствовал в последние годы своей жизни необходимость заново рассматривать проблематику генезиса и возникновения личности на основе обращения к религиозным формам сознания, но сделать этого не успел.

Для рассмотрения вопроса роли и места обращения к живой личности Христа в позиционной схематизации мы обратимся к двум в какой-то мере противоположным материалам, с одной стороны, к работам замечательного психолога XX века Карла Густава Юнга, а с другой стороны, к проблеме построения в христианской церкви иконописного образа Спасителя.

Высшая личная схема-символ — Иисус Христос

Приведем несколько цитат и их прокомментируем, а затем попросим вас, Разведчик и Следователь, как обычно осуществить схематизацию предложенного нами содержания.

«Будучи наивысшей ценностью и верховной доминантой в психической иерархии, образ Бога непосредственно соотносится с самостью или даже идентичен ей, и все происходящее с образом Бога непосредственно воздействует на нас. Любая неуверенность по поводу образа Бога причиняет самости глубокое беспокойство, и по этой причине указанный вопрос, будучи весьма болезненным, обычно игнорируется. Однако отсюда вовсе не следует, что он не задается в бессознательном. Более того, на него отвечают такие взгляды и верования, как материализм, атеизм и тому подобные субституты, распространяющиеся со скоростью эпидемии. Они пожинают плоды всегда и везде, где и когда человек тщетно дожидается подлинного ответа. Эрзац-продукт вытесняет действительный вопрос в бессознательное, тем самым нарушая непрерывность исторической традиции, являющуюся отличительным знаком цивилизации. Результатом оказывается сумятица и путаница в умах.

Христианство настаивало на доброте Бога в его качестве любящего Отца и сделало все возможное, чтобы лишить зло субстанциальности. Раннехристианское пророчество относительно Антихриста и определенная часть идей поздней иудейской теологии должны были бы подсказать нам, что христианское решение проблемы, стоявшей перед Иовом, упускает из виду побочное следствие, зловещую реальность коего наглядно демонстрирует сейчас расколовшийся мир, в котором мы живем: за разрушением образа Бога следует уничтожение человеческой личности. (Выделено мной — Ю.Г.)

Материалистический атеизм с его утопическими химерами составляет религию всех тех рационалистических движений, которые делегируют свободу личности массам и, тем самым, упраздняют ее. Сторонники христианства, со своей стороны, растрачивают энергию на простое сохранение полученного ими по наследству, даже не думая о том, чтобы соорудить пристройку к своему дому и сделать его попросторнее. Стагнация в таких вопросах грозит летальным исходом». (Карл Густав Юнг. AION, — М., «Рефл-Бук», «Ваклер», 1997. С.126-127.)