За рамками независимого и взаимозависимого я-конструктов: взаимосвязанные и изолированные я-концепции

/…/ Ниденталь и Байке предположили существование взаимосвязанной и изолированной Я-концепций. В то время как предшествующие теории «Я» разграничивали несколько видов «Я» на уровне личности, мотивации и культуры, взгляд этих исследователей сосредоточен на уровне когнитивного представления. В частности, они полагают, что «некоторые концепции обретают смысл благодаря ментальным связям с концепциями других людей, тогда как другие Я-концепции имеют внутренний или когнитивно изолированный характер». Подобно Гизингеру и Блатту, они предполагают, что эти концепции существуют не как дихотомии, а скорее как взаимосвязанные дуальности. Ссылаясь главным образом на когнитивные структуры, характеризующие эти две тенденции, Ниденталь и Байке считают, что индивиды представляют «Я» одновременно в виде множества более или менее взаимосвязанных структур и что человек может иметь обособленные взаимосвязанную и изолированную Я-концепции в одном и том же домене.

Это современное развитие взглядов на «Я», включающее вопросы связанности в доминирующие концепции автономии и индивидуальности в виде спаянной дуальной системы, имеет множество далеко идущих последствий, способствуя нашему пониманию культуры и «Я». Если эти дуальности сосуществуют, культуры могут делать упор на оба вида Я-конструкта, а не только на один из них. Более того, относительная значимость одного из ощущений «Я» может отличаться (различаться?!) оставьте как есть в различных контекстах, и культуры также способны влиять на эти относительности. Необходимы дальнейшие исследования, чтобы изучить одновременную дуальность этих аспектов «Я» в разных контекстах и культурах и дать более ясную картину связей культуры и «Я» и того, как культура влияет на индивидуальное поведение через «Я».

Мультикультурные идентичности

Термин культурная идентичность относится к психологическому членству индивидов в определенной культуре. Поскольку культура является психологическим конструктом — общей системой правил, — понятно, что люди могут обладать не только какой-то одной культурной идентичностью, но (но и?!) без и в некоторых случаях двумя или более подобными идентичностями. Эти мультикультурные идентичности становятся все более распространенными в современном мире, когда границы между культурными группами все больше стираются, расширяются коммуникация и интеракции между представителями разных культурных групп и растет число межкультурных браков. Если определять культуру как психологический конструкт, существование мультикультурных идентичностей предполагает наличие множественных психокультурных систем представлений в умах мультикультурных индивидов.

Фактически, небольшой, но значимый ряд исследований начал фиксировать существование подобных множественных психологических систем у мультикультурных индивидов. К примеру, Ойзерман провела четыре исследования, в которых тестировались арабские и еврейские студенты в Израиле. Хотя социальные, коллективистские коллективистические виды идентичности издавна считались центральными для многих культур этого региона, Ойзерман предположила, что данные культуры также включают в себя немало индивидуалистических аспектов, учитывая историю этого региона и влияние Британии. В ее исследовании участники выполняли серию тестов, включая оценки индивидуализма, коллективизма, общественной и частной самофокусировки, а также межгрупповых конфликтов. Во всех четырех исследованиях результаты показывали, что индивидуализм как мировоззрение связан с частными аспектами «Я» и с разграничением «Я» и других, тогда как коллективизм связан с социальной идентичностью, общественными аспектами «Я» и повышенным осознанием межгруппового конфликта. Обе культурные группы характеризовались обоими видами культурных тенденций, а это предполагает, что члены этих групп придерживаются и индивидуалистского и коллективистского (?!) оставьте мировоззрения в восприятии себя и других.  Еще одно исследование, проведенное Ойзерман и ее коллегами, также подтвердило существование множественных я-концепций (Я-концепций?!). В этом исследовании изучалось влияние множественных, контекстных я-концепций (?!) на настойчивость в учебе среди евро- и афро-американских подростков. Исследователи обнаружили, что различные Я-концепции предопределяли у евро- и афро-американцев стратегию, связанную с успеваемостью. Но важнее то, что успеваемость в школе, особенно у афро-американских юношей, была обусловлена балансом между различными Я-концепциями, связанными с успеваемостью.

Другие исследования зафиксировали эффект подтверждения культуры среди мультикультурных индивидов, живущих в мультикультурных обществах. Например, Космицки изучал монокультурных и бикультурных немцев и американцев, которые выставляли оценки, связанные с психологическими чертами-атрибутами, себе, своей родной культурной группе и своей приемной культурной группе. По сравнению с монокультурными индивидами, бикультурные в большей степени идентифицировали себя со своей родной культурой, оценивали ее более позитивно и считали две культуры менее похожими друг на друга. Короче говоря, бикультурные индивиды, по-видимому, придавали даже большее значение традиционным ценностям, связанным с их родной культурой, чем монокультурные индивиды, которые жили в культурах, являющихся для них родными.  Этот любопытный результат надежно подтверждается другими исследованиями. К примеру, Мацумото с коллегами провели исследование, в котором сравнивались оценки коллективистских тенденций в межличностных интеракциях японо-американцев с аналогичными тенденциями в интеракциях японцев, проживающих у себя на родине. Исследователи установили, что японоамериканцы большие коллективисты, чем японцы, живущие внутри своей родной культуры. Исследование, сравнивавшее американцев корейского происхождения и граждан Кореи по тому же показателю, принесло аналогичные результаты. Социологические исследования иммигрантов в США, включая китайцев, японцев, корейцев и филиппинцев, также показывают, что группы людей, иммигрировавших в США из других стран бассейна Тихого океана, по-видимому, являются более традиционалистскими, чем туземные культуры, из которых они прибыли. Есть данные, что устойчивые культурные традиции, обычаи, наследие и язык сохраняются среди иммигрантов китайского происхождения на всей территории США.  Чем можно объяснить подобные факты? Я бы предположил, что когда группы иммигрантов прибывают в США, они везут с собой культуру своей родной группы, как она существует в то время. Когда они погружаются в мультикультурное общество, стресс мультикультурной жизни в ином мире способствует эффекту подтверждения культуры, зафиксированному Космицки и др. Иммигрантская группа тем самым кристаллизует свое ощущение культуры — той, которую они привезли с собой в то время, — именно эта психологическая культура передается от одного поколения иммигрантов другому. С течением времени сама туземная культура может подвергнуться изменениям, но группа иммигрантов продолжает передавать оригинальную культурную систему, которую они привезли с собой. Через какое-то время, если вы сравните иммигрантскую группу с туземной культурной группой, то обнаружите, что иммигранты фактически придерживаются оригинального культурного стереотипа в большей степени, чем туземная группа, поскольку культура иммигрантов кристаллизовалась, тогда как культура на их родине изменилась. Таким образом, хотя у индивидуальных членов иммигрантских групп часто формируются мультикультурные идентичности, идентичность их родной культуры зачастую отличается продолжительной традицией и наследием.

Павленко В.Н. Представления о соотношении социальной и личностной идентичности в современной западной психологии // Вопросы психологии. 2000. №1. С.135-142

До недавних пор в отечественной психологии понятие идентичности практически не использовалось, оно не было предметом ни теоретического, ни эмпирического изучения. Оно не встречалось в монографиях, учебниках и журнальных публикациях, этого понятия не найти даже в последних изданиях психологических словарей. Только в последние годы оно начинает появляться на страницах психологической печати, однако по-прежнему для большинства читателей остается чуждым, малопонятным и плохо вписывающимся в привычный категориальный аппарат. Вместе с тем в зарубежной психологии данное понятие, начиная с работ Э. Эриксона, впервые обратившегося к нему, завоевывало все большую популярность и сегодня является неотъемлемым атрибутом понятийного аппарата. Какое же содержание вкладывается в него современными западными психологами?

Личностная идентичность (иногда ее называют личной или персональной) трактуется как набор черт или иных индивидуальных характеристик, отличающийся определенным постоянством или, по крайней мере, преемственностью во времени и пространстве, позволяющий дифференцировать данного индивида от других людей. Иными словами, под личностной идентичностью понимают набор характеристик, который делает человека подобным самому себе и отличным от других.

Cоциальная идентичность трактуется в терминах группового членства, принадлежности к большей или меньшей группе, включенности в какую-либо социальную категорию. В социальной идентичности выделяются как бы два разных аспекта рассмотрения: с точки зрения ингруппового подобия (если мы члены одной общности, у нас одна и та же социальная идентификация и мы похожи) и с точки зрения аутгрупповой или межкатегориальной дифференциации (будучи похожи между собой, мы существенно отличаемся от “них” — тех, кто принадлежит не к нашей, а к “чужой” группе). Эти два аспекта взаимосвязаны: чем сильнее идентификация со своей группой, а значит, и ингрупповое подобие, тем значимее дифференциация этой группы от других.

Общим моментом для большинства современных исследований является противопоставление личностной и социальной идентичности. Действительно, если исходить из приведенных, наиболее распространенных представлений о социальной и личностной идентичности и попытаться соотнести их между собой, то становится очевидным, что социальная идентичность теснейшим образом взаимосвязана с ингрупповым подобием имежгрупповой дифференциацией, личностная идентичность — с отличием от всех других людей и, что в данном контексте наиболее важно, в том числе — от членов своей группы. Поскольку же очень трудно представить, как можно в каждый данный момент, одновременно чувствовать себя и подобным членам ингруппы (проявляя социальную идентификацию), и отличным от них (в рамках личностной идентичности), то (постольку?! – это соотносительный союз!) оставьте как есть это противоречие породило идею о неизбежности определенного конфликта между двумя видами идентичности, об их несовместимости и, соответственно, о том, что в каждый данный момент времени только одна из них может быть актуализирована.

Эта идея получила свое первоначальное оформление в теории социальной идентичности Х. Таджфела (Г. (Генри) Тэджфела?! – так в словарях!) с этим автором часто разные варианты; сегодня общепринятым является А.Тэшфел –сделайте так, пожалуйста — в идее существования определенного социально-поведенческого континуума, на одном полюсе которого локализованы формы межличностного взаимодействия, а на другом — взаимодействие людей как представителей определенных общностей. Первый вариант предполагает актуализацию личностной идентичности, второй вариант — социальной. Вопрос о том, какая из идентичностей будет актуализирована в данный момент, решается автором следующим образом: поскольку во главе угла данной теории стоит некая мотивационная структура — достижение позитивной самооценки, то человек будет прибегать к межгрупповым формам поведения (актуализируя социальную идентичность), если это кратчайший путь к достижению позитивной самооценки. Если же он может достичь ее на уровне межличностного общения (актуализируя личностную идентичность), ему нет нужды переходить к противоположным формам поведения данного континуума.

Разрабатывая теорию группового поведения, Дж. Тернер, как известно, отказался от мотивационной основы, осуществив качественный скачок от мотивационно-когнитивной теории социальной идентичности к чисто когнитивной теории самокатегоризации. Одним из постулатов его теории является возможность существования категоризации на трех разных уровнях, соответствующих общечеловеческой, социальной и личностной идентичности, при том, что между этими уровнями существует функциональный антагонизм. Таким образом, идея оппозиции личностной и социальной идентичности не только не исчезла, но стала даже еще более жесткой.

Представители когнитивной психологии и сегодня продолжают рассматривать социальную и личностную идентичности как взаимоисключающие понятия. Ярким, хоть и нетрадиционным примером современных исследований данного типа является работа М. Яромовиц  которая предложила несколько необычную трактовку соотношения личностной и социальной идентичности, методический инструментарий для его исследования и анализ последствий различных типов данного соотношения.

Личностная идентичность в понимании исследовательницы — это субсистема знаний о себе, которые формируются из сравнений себя с членами ингруппы и состоят из набора черт, но не просто характерных черт, а специфичных для Я (здесь без кавычек?!).да Социальную идентичность автор тоже предлагает рассматривать через набор специфических черт, но в данном случае выявляющихся в ходе социального сравнения представителей ингруппы и аутгруппы.

Для эмпирического изучения личностной и социальной идентичности М. Яромовиц разработан специальный “Опросник социальной перцепции” (“Questionnaire of Social Perception”) и особая процедура обработки и трактовки результатов. Опросник состоит из 70 позитивных характеристик. Он предлагается испытуемому трижды со следующими инструкциями:

• в первой серии — отметить из предложенного набора те характеристики, которые, с точки зрения испытуемого, присущи представителям собственной группы, а затем из них отобрать десять наиболее часто встречающихся;

• во второй серии — отметить из предложенного набора те характеристики, которые, с точки зрения испытуемого, присущи представителям другой группы, а затем опять-таки из них отобрать десять наиболее часто встречающихся;

• в третьей серии — просто отобрать десять характеристик, специфичных для себя лично.

Таким образом, в результате данной процедуры экспериментатор получает три набора характеристик из десяти пунктов каждый и начинает последовательно сравнивать эти наборы друг с другом, отбирая те характеристики, которые при сравнении не повторяются. Набор специфических характеристик, оставшийся после сравнения ингруппы и аутгруппы (здесь верно! – см. выше!) (“Мы — Они”, в терминологии автора) отражает социальную идентичность, а набор специфических характеристик, оставшихся после сравнения себя с членами ингруппы (“Я — Мы”), согласно автору, отражает личностную идентичность.

Социальная идентичность превалирует у тех, у кого высокий уровень отличий (различий?!) при сравнении “Мы — Они” и низкий уровень отличий (различий?!) при сравнении “Я — Мы”. И наоборот, личностная идентичность превалирует у тех, у кого высокий уровень отличий (различий?!) в случае сравнения “Я — Мы” и низкий — в случае сравнений “Мы — Они”. Предполагается, что чем выше уровень отличий (различий?!), тем сильнее влияние идентичности на поведение индивида. Честно говоря, я, как и автор данного текста, не вижу разницы между этими двумя словами, поэтому оставьте, как есть

М. Яромовиц попыталась не только предложить новый взгляд на два основных вида идентичности и инструментарий для их исследования, но и определить влияние разных вариантов соотношений личностной и социальной идентичности на отношение к членам аутгрупп. Исследовательница выдвинула гипотезу, согласно которой низкий уровень отличий Я от Мы (не будет в кавычках?) не будет соотносится с недостаточно развитой способностью осознавать нужды, состояния и цели других (Они (не будет в кавычках?)) и, наоборот, способность осознавать потребности и цели членов аутгрупп предполагает наличие развитого умения дифференцировать себя от членов собственной ингруппы.

В результате проведенных эмпирических исследований данная гипотеза в целом подтвердилась, что позволило сделать следующие выводы:

• эгоцентризм, или ингрупповая ориентация — универсальное свойство человека;

• дифференциация когнитивной схемы “Я — Мы — Другие” — необходимая предпосылка выхода за рамки эгоцентризма для осознания разных социальных перспектив и понимания других;

• социальное Я (не будет в кавычках?)не будет и социальная идентификация вызывают синтонность и чувство ингрупповой включенности;

• необходимой предпосылкой сосуществования с аутгрупповыми членами является способность отличения (различения?! Или: отличения Я от Мы?!)“Я — Мы”.

Формирование социальной и личностной идентичности необходимо для формирования способности переключения внимания индивида с одной перспективы на другую.

Несмотря на изобилие современных исследований, в которых соотношение личностной и социальной идентичности рассматривается в традиционном для теорий социальной идентичности и самокатегоризации ключе, в последнее время идея жесткого противопоставления личностной и социальной идентичности подвергается критике даже со стороны приверженцев когнитивной психологии. Так, Г. Брейквелл полагает, что несмотря на кажущееся несовпадение содержания этих понятий, на самом деле они очень близки. В данном случае в качестве аргумента предлагаются рассуждения такого типа: с одной стороны, за обычной социальной категорией (типа: женщина, профессор, американец и т.п.) всегда стоит некое более развернутое содержание (что значит быть женщиной, профессором, американцем?), описывающее данную категорию в терминах тех же черт, характеристик и особенностей поведения, которые ассоциируются с данной категорией. С другой стороны, личностные характеристики также редко бывают действительно индивидуализированными. Так, если некто описывает себя или другого как, например, умного или веселого, то это тем самым означает, что описываемый идентифицирует себя с группой умных или веселых и отчуждает себя от тех групп, у членов которых данные качества отсутствуют. Г. Брейквелл высказывает интересную гипотезу о том, что личностная и социальная идентичности являются просто двумя полюсами в процессе развития. Личностная идентичность является продуктом социальной идентичности: перцепция социального давления и адаптация к нему — это активный и селективный процесс, и личностная идентичность является его остаточным, резидуальным образованием.

Критично относятся к идее противопоставления личностной и социальной идентичности сторонники теории социальных репрезентаций С. Московичи. Ранее они в основном занимались изучением социальной идентичности, но в последнее время начинают уделять внимание и личностной идентичности. В частности, У. Дуаз  пишет о том, что личностную идентичность нельзя рассматривать только как набор уникальных характеристик и сводить индивидуальный уровень исключительно к различиям. С точки зрения исследователя, различия и подобия могут быть найдены как на уровне личностной идентичности, так и на уровне социальной. В целях демонстрации данного тезиса на уровне личностной идентичности автор выдвигает предположение о том, что личностная идентичность может рассматриваться как социальная репрезентация, а значит — как организующий принцип индивидуальной позиции в системе символических взаимоотношений индивидов и групп.

Для доказательства данного положения необходимо было показать, что личностная идентичность организована социально, что она, как и другие социальные репрезентации, может быть представлена как когнитивная структура, ориентированная метасистемой социальных регуляций. Конкретно же это означало необходимость демонстрации того, что:

• существуют некие разделяемые большинством членов общества представления о личностной идентичности;

• в рамках этих представлений можно выделить некие организующие принципы, задающие каркас индивидуальной позиции;

• различные социальные факторы и переживания могут оказывать влияние на эти позиции.

У. Дуаз осуществляет эту задачу, пользуясь результатами исследований, проведенных в рамках теории социальных репрезентаций. Так, для доказательства первого утверждения он привлекает исследования разных авторов, построенных по единому принципу; в исследовании принимают участие две группы респондентов: либо швейцарцы и иммигранты второго поколения, проживающие в Швейцарии, либо ученики обычной школы и классов для детей с отклонениями в физическом развитии, либо молодежь, принадлежащая к различным формальным или неформальным организациям, и т.п. Респондентам обеих групп предлагается описать посредством одних и тех же методических приемов представителей своей группы в целом (т.е. актуализировать автостереотип), представителей “чужой” группы в целом (т.е. актуализировать гетеростереотип), конкретных индивидов из каждой группы и себя.

В этих исследованиях с помощью различных статистических процедур, использованных разными авторами, было показано, что хотя авто- и гетеростереотипы в описаниях респондентов обеих групп существенно различались, их самоописания, независимо от того, к какой группе они принадлежат, очень схожи. Более того, содержательно очень схожи также описания конкретных индивидов из обеих групп. В терминах теории социальных репрезентаций это интерпретируется как доказательство того, что различия обнаруживаются на категориальном уровне, но они не проявляются при описании индивидуальных членов этих категорий. Другими словами, казалось бы, отличительные черты категорий должны быть атрибутированы и единичным членам данных категорий, но этого не происходит. Высокая степень подобия между самоописаниями членов различных групп свидетельствует, с точки зрения автора, о том, что общие нормы данного общества имеют большее влияние на самоописания, чем специфическое групповое членство. Содержание подобных саморепрезентаций варьирует от культуры к культуре и от эпохи к эпохе, но в рамках некоего одного пространства и времени оно подобно.

Для анализа второго положения У. Дуаз привлекает иной класс работ. Исследователь показывает, что образы Я (не будет в кавычках?)не будет, которые конструируют индивиды, схожи не только по содержанию, но и по своей структуре. Так, согласно автору, во многих исследованиях, проведенных в рамках теории социальных репрезентаций, показано, что можно выделить пять основных измерений-осей, вокруг которых и располагается все разнообразие индивидуальных характеристик. Они условно называются “Экстраверсия”, “Приятность”, “Зависимость”, “Эмоциональная стабильность” и “Интеллект”. У. Дуаз трактует их как параметры, задающие способы поведения человека в системе социальных отношений, т.е. его позицию в обществе.

Для анализа третьего положения исследователь анализирует (изучает?! Здесь тавтология!) я не знаю, насколько корректно править русский язык в уже опубликованных работах; если Вы считаете, что корректно, исправляйте работы, демонстрирующие влияние группового членства или социального статуса на саморепрезентацию и идентичность. Наиболее выразительно У. Дуаз иллюстрирует данное положение на примере исследований Д. Дельвинь (1992), которая изучала и сопоставляла самоописания мужчин и женщин различного возраста и социального статуса. Ею было показано подобие факториальной структуры ответов всех групп на французский вариант опросника половых ролей. Вместе с тем оказалось, что оппозиция между феминным и маскулинным полюсами в факториальной структуре женщин была выражена сильнее, чем у мужчин. Различия еще более очевидны, когда сравниваются характеристики мужчин и женщин с разным социальным статусом. Так, было выявлено, что баллы по маскулинности высоки у индивидов более высокого социального статуса, независимо от их половой принадлежности, а баллы по феминности особенно низки у мужчин с высоким статусом. Анализируя эти данные и результаты других авторов, исследовательница приходит к выводу, который важен в плане рассмотрения третьего положения: половая идентичность — это не набор атрибутов, автоматически продуцируемый принадлежностью к определенной половой категории; это социальный конструкт, связанный с разными социальными элементами и в том числе — с доминантностью статуса в обществе.

Продемонстрировав с помощью описанных исследований правомерность всех трех вышеописанных положений, У. Дуаз подтвердил свою первоначальную гипотезу о том, что личностная идентичность является одной из социальных репрезентаций, а значит, жесткое противопоставление личностной и социальной идентичности неправомерно.

Идея о полярности двух основных видов идентичности подвергается критике и со стороны последователей символического интеракционизма. Так, одной из последних работ, написанных в рамках процессуального интеракционизма и посвященных исследованию идентичности, является опубликованная в 1996 г. монография  Р. Дженкинса под названием “Социальная идентичность”. Анализируя современную литературу по идентичности, исследователь приходит к мысли о том, что основные недостатки современных работ сводятся к следующим двум:

• идентичность рассматривается как данность, вне процесса ее образования. С точки зрения автора, как и всех процессуальных интеракционистов, это в корне неверно, потому что на самом деле идентичность может быть понята только как процесс. Оба основных значения понятия идентификации, которые рассматриваются автором, — идентификация как классификация, категоризация вещей, событий, людей и т.д. и идентификация как отождествление кого-то с кем-то или с чем-то — подчеркивают момент активности человека. Они существуют только в рамках делания, общения, практики и вне процессов активности поняты быть не могут;

• изучение идентичности сводится к самодетерминации, самокатегоризации без учета роли других людей в процессе ее формирования или трансформации. Согласно  Р. Дженкинсу, это неверно, и автор не принадлежал бы к сторонникам интеракционизма, если бы думал иначе.

Однако если предыдущие положения, как правило, разделяют все процессуальные интеракционисты, то основной пафос данной работы заключается в том, что автор пытается сделать шаг вперед в развитии своего направления, и, отталкиваясь от работ своих предшественников — Г. Мида, Е. Гофмана и Ф. Барта, выдвигает центральное положение своей работы: в отличие от традиционного взгляда на существование качественного отличия (различия?! Здесь еще и тавтология!) между индивидуальной и коллективной идентичностями, автор утверждает, что индивидуальная уникальность и коллективная разделенность могут быть поняты как нечто очень близкое, если не то же самое, как две стороны одного и того же процесса. Наиболее значимое различие между ними (!) заключается в том, что в случае индивидуальной идентичности подчеркиваются отличительные характеристики индивидов, а в случае коллективной — подобные. Однако эта разница, по мнению автора, относительна. Одна не существует без другой. Процессы, в которых они формируются или трансформируются, аналогичны. И обе они — по происхождению социальны.

Согласно исследователю, если идентификация — это необходимая предпосылка социальной жизни, то и обратное тоже верно. Индивидуальная идентичность, воплощенная в самости, не существует в изоляции от социальных миров других людей. Самость конструируется социально — в процессе первичной и последующих социализаций и в постоянных процессах социальных интеракций, в которых индивиды определяют и переопределяют себя и других на протяжении всей своей жизни. Восходящее к Г. Миду и Д. Кули представление о Я как о постоянно протекающем синтезе одновременно внутренних самоопределений и внешних определений себя другими стало исходной точкой для создания автором базовой “модели внешне-внутренней диалектики идентификации” как процесса, посредством которого все идентичности — индивидуальная и коллективная — конструируются.

Очень интересный подход к трактовке взаимоотношений личностной и социальной идентичности недавно предложили Ж. Дешамп и Т. Девос. Авторы считают, что идея о жесткой полярности социальной и личностной идентичности должна быть пересмотрена. Анализируя в этом плане “эффект аутгрупповой гомогенности” (т.е. экспериментально продемонстрированное положение о том, что в глазах членов ингруппы собственная группа выглядит как менее гомогенная, чем аутгруппа), авторы приходят к выводу о том, что дифференциация между группами вовсе не всегда означает ингруппового подобия. И наоборот, согласно проведенным ими исследованиям, акцент на внутригрупповом подобии вовсе не ведет к усилению межгрупповых отличий (различий?!) Поэтому исследователи приходят к следующему предположению: чем сильнее идентификация с группой, тем более значима межличностная дифференциация внутри групп. Уже существующим эмпирическим подтверждением этого положения является феномен “само-сверхконформности” (по правилу все слитно?!) оставьте, это термин, к такому написанию уже все привыкли(“superior conformity of the self”). Он выражается в том, что чем более индивид идентифицирует себя с группой, тем более у него выражена тенденция воспринимать себя отличным от других членов группы в том плане, что ему важно считать, что он более, чем другие члены группы, соответствует ее нормам и стандартам.

Ж. Дешамп и Т. Девос сформулировали модель межличностно-межгрупповой дифференциации: процесс когнитивного центризма возникает, когда индивиды попадают в ситуацию дихотомизированного мира, разделенного на две взаимно исключающие категории. В этом случае при акцентировании данной категоризации будут одновременно усиливаться и ингрупповой фаворитизм или межгрупповая дифференциация (что может быть названо социоцентризмом), и аутофаворитизм или дифференциация между собой и другими (что может быть названо эгоцентризмом). Используя модифицированный вариант экспериментов Х. Таджфел (?!) А.Тэшфелпо минимальной групповой парадигме, авторы получили экспериментальное подтверждение этой модели.

Вместе с тем дальнейшая работа над ней показала, что она срабатывает не во всех контекстах, поэтому итоговая “ковариационная модель взаимоотношений социальной и личностной идентичности”, предлагаемая авторами, рассматривает максимально широкий спектр их соотношений, в рамках которого и традиционный взгляд на их противопоставление, и предложенный авторами вариант модели межличностно-межгрупповой дифференциации рассматриваются как ее частные случаи.

 

Барский Ф. И., Кутузова Д.А. Представления об идентичности в рамках нарративного подхода // Мир психологии, 2004. № 2. С. 67-77

На протяжении двух последних десятилетий все большую популярность как в сфере «академической» науки, так и в сфере психологической практики обретает так называемый нарративный (от лат. narrare — рассказывать) подход, мало или практически не освещенный в отечественной психологической литературе. Между тем его продуктивность в психологии раскрывается во все большей степени. Именно поэтому целесообразно представить, естественно, краткий и не претендующий на целостность обзор существующих взглядов на различные аспекты проблемы идентичности в рамках нарративного направления.

/…/

Различные исследователи по-разному разрабатывают в рамках нарративного подхода проблему идентичности. В своей модели идентичности как жизненной истории Д. П. Макадамс отталкивается от понятия эго-идентичности (эгоидентичности?! – В словарях слова «эго-» слитно!) я не знаю, в каких словарях это так! Общепринятым в психологическом сообществе является написание через дефис!, введенного Э. Эриксоном, и утверждает, что идентичность сама по себе может принимать форму истории, содержащей в себе описание обстановки, различные сцены, персонажей, сюжет и главную тему. Идентичность должна сводить воедино различные аспекты Я (не будет в кавычках?!) таким образом, чтобы они, хотя и контрастирующие, могли бы быть осмысленно увязаны друг с другом в некой временной последовательности. Идентичность для Макадамса — это определенное свойство человеческого самопонимания, способ организации самости. Этот термин для него является синонимом «Я-концепции» (это останется в кавычках?!). да Гидденс пишет, что идентичность человека не может быть обнаружена ни в его поведении, ни, как бы важно это ни было, в реакциях других людей, но она зависит от способности поддерживать определенный нарратив.

Жизненные истории основываются на биографических фактах, но не являются «объективной хроникой событий», поскольку люди избирательно считают некоторые аспекты своего опыта подходящими и в воображении перестраивают прошлое и будущее, чтобы создать такие истории, которые будут обладать для них самих и для их аудитории соответствующим смыслом. Создавая жизненную историю, человек заимствует бытующие в культуре повествовательные мотивы, отражающие ценности, нормы и убеждения отно­сительно пола, расы и пр. В свою очередь, созданная человеком жизненная история становится достоянием определенного сообщества (большего или меньшего, в зависимости от различных факторов) и тем самым влияет на развитие культуры.

Макадамс считает, что жизненные истории — такие же характеристики индивидуальных различий между людьми, как черты личности, мотивация, интеллект и пр. Жизненные истории разных людей можно сравнивать между собой по выраженности в них тех или иных параметров, таких, например, как мотивы самоутверждения и власти, с одной стороны, и аффилиации и общности с людьми — с другой.

Особое значение для Макадамса имеет понятие о видах согласованности, введенное Хабермасом и Блак. Жизненные истории взрослых характе­ризуются, помимо пространственной и временной, еще биографической и тематической согласованностью. Дети в процессе воспитания и социализации усваивают принятые в данной культуре структуры биографических повествований, в частности, то, что «завязкой» биографии служит описание обстоятельств рождения, детских лет и семьи. Первыми в нарративах ребенка — рассказах о событиях — проявляются временная и пространственная согласованность. Биографическая согласованность проявляется в том, что воспоминания о жизненных событиях реконструируются и располагаются таким образом, чтобы события оказались связаны друг с другом, а также с личностными чертами и другими индивидуальными особенностями человека причинно-следственными связями. Этот вид согласованности возникает в под­ростковом возрасте. Тематическая согласованность — отражение в жизнен­ной истории некой ясной и побуждающей к действию системы ценностей — достижение юности и вхождение во взрослость.

Главный герой жизненной истории, ее протагонист, в теории Макадамса получил название «имаго». По его мнению, «имаго» персонифицирует важные мотивационные тенденции в жизненной истории, например сильное стремление к власти, достижению близости. Разработка отдельных «имаго» способствует последующей интеграции единой целостной жизненной истории.

Макадамс уделил особое внимание так называемым историям о про­дуктивности (generativity). Феномен продуктивности, достижение продук­тивности является задачей развития на соответствующей (седьмой по Э. Эриксону) стадии развития идентичности. Эта проблема становится особенно значимой для людей в середине жизни, пытающихся уже оценивать ее в перспективе, в частности, многие начинают уже всерьез задумываться о том, какая «концовка» будет у их жизненных историй. Типы «концовок» в их обобщенном виде в принципе заложены в культуре: концовки могут быть «хорошими» («И все они поселились вместе и жили с тех пор счастливо») или «плохими» («Он умер в нищете, всеми забытый»). Характерно, что при сравнительном исследовании группы более продуктивных взрослых с группой менее продуктивных взрослых был выявлен паттерн так называемых «историй ответственности» (stories of commitment), характеризующий продуктивных людей (в контексте западной культуры). В прототипической истории ответственности главный герой в детстве в семье живет в очень хороших условиях, в тот же период он становится весьма восприимчивым к страданиям других людей и руководствуется ясной, устойчивой и побуждающей к действию системой ценностей. Он переоценивает или преобразует плохие ситуации, извлекая из них хорошие результаты, и ставит на будущее цели, которые принесут пользу обществу.

Существенным в построении жизненных историй выступает такой момент: следует ли за периодами негативных событий поворот к лучшему (такая последовательность обозначается как «победа-преображение», по-английски — redemption sequence), или же, наоборот, после позитивного периода все очень быстро становится плохо (эта последовательность — «паде­ние-поражение», contamination sequence). Исследования, проведенные Макадамсом и др., показали, что преобладание последовательности «победы-преображения» связано с высоким уровнем удовлетворенности жизнью, а преобладание последовательности «падения-поражения» — с депрессией.

/…/ Сарбин в своей работе в 1986 г. отметил, что, по его мнению, Джеймс (У. Джемс?! – так было выше!) лучше Джемс, Фрейд, Дж. (убрать инициал?! Или подставить инициалы к другим фамилиям?!) убрать Мид и др. подчеркивали различение между Я-субъектным и Я-объектным именно в силу нарративной природы самости. В языках, где есть два местоимения, обозначающих первое лицо единственного числа, легко выделить Я-субъектное, автора, и Я-объектное, протагониста. Я-субъектное может создавать истории о Я-объектном (не будет в кавычках?)не будет, репрезентации одного из аспектов самости с воображаемой точки зрения «генерализованного Другого» (здесь будет в кавычках?)да , даже не воплощая их в реальных действиях.

Проблему самости и динамичности Я Херманс рассматривал подробно и в своей более ранней работе (1992), выполненной в соавторстве. Г. Херманс, опираясь на работы М. Бахтина, рассматривает «самость» как полифонический роман, в котором содержится множество голосов-пози­ций, ведущих диалоги друг с другом. В то время как в теории Сарбина один автор рассказывает историю о себе-герое, Херманс делает следующий шаг. Модель полифонического романа позволяет человеку обитать во множестве миров, причем в каждом мире существует свой автор, рассказывающий свою историю в той или иной степени независимо от других авторов в других мирах. Иногда несколько авторов могут вступать в диалог. С этой точки зрения Я может воображаемым образом перемещаться в «пространстве самости», отождествляя себя с различными позициями внутри его и вступая в диалог с другими «Я-позициями». Я в одной позиции может соглашаться или не соглашаться, правильно или неправильно понимать, спрашивать, противоречить или даже высмеивать Я в другой позиции. Эти позиции, которые можно рассматривать как «возможные Я» по Маркус и Нуриус (оба эти автора женского пола? – от этого зависит склонение фамилий!) да , обмениваются информацией об особенностях различных Я-объектных и их миров, в ре­зультате чего образуется сложная самость, обладающая нарративной структурой. /…/

Противоречия между различными нарративами разрешаются в акте выбора. Выборы могут быть согласованными и последовательными, только когда они осуществляются в рамках одного единого нарратива. Поэтому мы сами стремимся к формированию единого согласованного жизненного нарратива, и другие люди требуют от нас того же самого.

Р. Харре и Г. Джиллетт считают, что оптимальным условием для исследования идентичности является период, когда человек только-только попадает в новую для него социальную среду и ему необходимо самоопределиться и сформировать способы самоподачи.

/…/

Следует отметить, что проблема идентичности — необходимости специально выстраивать некую согласованную жизненную историю из множества обрывочных и несогласованных социальных нарративов — специфична именно для гетерогенной культуры, в которой каждый человек включен в несколько (иногда — десяков) слабо связанных между собой сообществ. Каждое такое сообщество, принимая новичка, требует от него осмысленной и согласованной самопрезентации, способности распознать и усвоить нарратив самого сообщества и создать некую новую историю, интегрирующую прежнюю — до вступления в данное сообщество — биографию и идентичность человека, и его принадлежность к данной группе. Формирование идентичности — процесс не пассивный, а творческий, и он служит не только для самоопределения человека в культуре, но и для преобразования культуры в целом. С другой стороны, стабильность культуры поддерживается за счет того, что люди пытаются воссоздавать те культурные контексты, в рамках которых их идентичность представляется осмысленной. В обществах с низким уровнем урбанизации и социальной мобильности (к ним относятся так называемые примитивные общества) человек с самого рождения до смерти может быть членом всего нескольких сообществ, и окружающие его люди постоянно и вполне однозначно позиционируют его в рамках этих сообществ. Поэтому проблема поиска идентичности в подобных обществах не стоит. Из этого следует, что проблема формирования идентичности в каком бы то ни было возрасте не является однозначной для культур разных уровней и характера, и то, что достаточно адекватно описывает развитие подростков и юношей в мегаполисе, имеет мало отношения к глухой деревне.

Подводя итог, мы хотели бы отметить, что нарративный подход в теоретической и практической психологии, распространенный в настоящий момент преимущественно в англо- и отчасти в испаноговорящих странах, в значительной степени уходит своими корнями в творчество российских мыслителей. Его подъем и развитие совпадают по времени с публикациями переводов на указанные языки трудов Л. С. Выготского, М. М. Бахтина, Ю. М. Лотмана; ссылки на эти переводы можно обнаружить во множестве публикаций психологов нарративного направления. Поэтому мы полагаем, что знаком­ство с данным подходом, а особенно с его практическими приложениями, могло бы существенно обогатить отечественную традицию культурно-исторической психологии. /…/