Иванова н. Возвращение к настоящему // Знамя. 1990. № 8

С действительностью в мире антиутопии происходят фор­менные чудеса: ведь обратить «рабство» в «свободу», не смягчая его ни на йоту, а «войну» в «мир», не прекращая ее вести, — ни­как не меньшее чудо, чем превратить воду в вино. А сделать бывшее небывшим, чем поминутно занимаются разнообразные «министерства правды», — под силу, как полагал, например, Данте, одному Богу.

Гальцева Р., Роднянская И. Помеха — человек: опыт века в зеркале антиутопий // Новый мир. 1988. № 12

Антиутопическое отрицание незаметно превращается в нор­му отношения к действительности... В 80-е годы возникла своего рода интеллектуальная сверхутопия: проект удаления утопиче­ского измерения из сознания человека, из культуры.

Чаликова В. Утопия и свобода. — М., 1994

Календарный ритуал с завидной постоянностью предсказы­вал тотальную катастрофу в конце каждого столетия. На этот раз, то есть в конце нашей «столетки», а также и «тысячелет- ки», уместно самое невероятное высказывание, типа такого сентиментально-циничного: черная туча апокалипсического ужаса, предчувствие тотальной катастрофы медленно опускает­ся над всем миром. Россия, которая, как известно, обладает эксклюзивным правом на обладание загадочной русской душой и в которой были сделаны фундаментально важные для разви­тия цивилизации открытия, а именно были изобретены громо­отвод, паровоз, телеграф, телефон, телевизор, швейная машина и ксерокс, так вот, эта Россия, конечно же, перещеголяла всех по готовности к катастрофе. Цивилизация обреченно пригото­вилась к новому варварскому нашествию. Толпы Шариковых горделиво расхаживают по улицам, умело сморкаясь одной ноз­дрей (вторая при этом зажата пальцем), толпы Смердяковых скользят по тем же улицам в добротных лимузинах на импорт­ном резиновом ходу, а девушки по имени Фима Собак не толь­ко знают красивое слово «гомосексуализм», но и умеют аргу­ментированно отнести себя к какому-либо сексуальному мень­шинству. Но ни те, ни другие, ни третьи почему-то не умеют склонять числительных, — сплошь и рядом слышишь: «порядка двадцать тысяч», а слова «одной тысячей восьмьюстами пятью­десятью тремя» способны вызвать удивленное помаргивание даже в довольно рафинированном обществе. Эти люди приду­мали замечательную фразу, в принципе выражающую всю суть ближайшей катастрофы: если ты такой умный, то почему такой бедный?

Великанов А. Время сочинять антиутопии // Независимая га­зета. 1996, 29.06

Крах космоса, встроенного советским позитивизмом, вызвал немой катаклизм, изменивший самую «физику» прежнего мира. Поэтому центральный конфликт постсоветской литературы — борьба категорий, дуэль мировоззрений, война метафор, описы­вающих, значит, создающих новую реальность.

Генис А. Обживая хаос // Генис А. Иван Петрович умер. — М., 1999

Конец 80-х и начало 90-х годов ознаменовались у нас литера­турными презентациями антиутопий. Сначала были прочитаны или перечитаны классические — не втихомолку, как прежде, а растиражированные ведущими журналами. Потом — написаны свои, опрокинутые как в проклятое прошлое, так и в рисующееся неутешительным будущее: «Записки экстремиста» А. Курчатки- на, «Невозвращенец» А. Кабакова, «Новые робинзоны» Л. Пет- рушевской, «Омон Ра» В. Пелевина. Маканинский «Лаз» (1991) как будто сам собой встраивается в эту компанию; даже шел спор о сюжетных приоритетах, о сравнительных достоинствах парал­лельных сочинений. (Ясно, что Петрушевская дает никак не ме­нее высокий литературный образец, нежели Маканин, но не в том дело.) А между тем посыл «Лаза» отличен от всего, что мож­но прочесть у рядом стоящих авторов.

Роднянская И. Сюжеты тревоги: Маканин под знаком «Новой жестокости» // Новый мир. 1997. № 4

Теоретики утопизма подбадривают себя... тем, что «человек бесконечно податлив», что «природу человека творим мы». Одна­ко зловещая и бесплодная практика, о которой поведали антиуто­пии XX столетия, свидетельствует о том, что задача эта неиспол­нима: преобразованная в заданном направлении природа челове­ка оказывается уже не человеческой. Человека можно испортить, но переделать его нельзя.

Гальцева Р., Роднянская И. Помеха — человек: опыт века в зеркале антиутопий // Новый мир. 1988. № 12

Крушение готовых жизненных сценариев вызвало в больших эпических жанрах потерю привычных возможностей построения сюжета, формирования образов персонажей и т. п. В этих усло­виях обращение к автобиографизму может быть просто единст­венно приемлемым (особенно для постсоветского писателя) вы­ходом: субъективное описание собственной жизни позволяет ра­ботать с оптикой и стилем, показывать сюжет как заведомо оправданный и заведомо связный. Сюжетом становится не авто­биография, а переосмысление собственной жизни, восприни­маемое как сопротивление безличной и надчеловеческой исто­рии. История России в XX веке понимается как место уничто­жения памяти, отмены смысла последовательно проживаемой жизни, разрушения частных связей. В таких произведениях, как «Спокойной ночи!» Абрама Терца, «Альбом для марок» Андрея Сергеева, «Ложится мгла на старые ступени» Александра Чуда- кова, задачей становится построение на основе автобиографиче­ских данных особого историзированного персонажа. Работа с этим персонажем строится путем осмысления, эстетического преобразования собственной жизни. Такой автобиографический жанр можно назвать «эпосом частного выживания». К нем уже (с оговорками) примыкают такие произведения, как роман Оле­га Павлова «В Безбожных переулках».

Кукулин И. Про мое прошлое и настоящее // Знамя. 2002. №10

Конец 80-х вообще был временем по преимуществу рестав­рационным. Апокалиптическая и антиутопическая проза тут не была исключением. Валентин Распутин («Пожар») и Василий Белов («Все впереди») твердо знали, что стоит удалить из нашей жизни (куда-нибудь и как-нибудь) всяких «пришельцев», и тут же все наладится. (Что не вычитывалось особо непонятливыми из романов, писатели договаривали с газетных и депутатских трибун.) Петрушевская в «Новых робинзонах» имитировала ак­туальную общественную проблематику, доказывая свой люби­мый тезис о «хтоничности» человека, коему самое время возвра­щаться в лесное лоно: ее страшненькая антиутопия вскоре зако­номерно превратится в утопию простых сельских радостей — повествование в верлибрах «Карамзин». Александр Кабаков в «Невозвращенце» не столько открывал будущее, сколько боялся ближайшего прошлого, мысля самым главным и, кажется, веч­ным российским проклятьем вездесущую тайную полицию (КГБ).

Значимым исключением (и, похоже, одним из поворотных пунктов в движении литературы) стал «Лаз» Владимира Макани­на, где были увидены и названы по имени едва ли не самые опасные тенденции «современности поздних 80-х». Маканин на­писал повесть о страхе как главной душевной эмоции современ­ного человека. Не только «мыслящего», каким предстает глав­ный герой, но и всякого вообще — безумство толпы вырастает из испуга составляющих ее статистов. Страшно «здесь» (на по­верхности, в России), но страшно и «там» (в комфортабельном и безвоздушном подземелье, в эмиграции — «примитивно полити­зированное» прочтение маканинской пространственной антите­зы так же необходимо, как и символическое). Всего же страш­нее — в промежутке. Обдирающий кожу, сжимающийся «лаз» — метафора «промежуточного» состояния главного героя, что ли­шен возможности окончательно выбрать «темный верх» или «светлый низ». Герой, курсируя из одного мира в другой, изо всех сил стремится продлить это самое «промежуточное» суще­ствование, не замечая, что оно-то и подкармливает его страх. В финале повести герой «пробуждается» в верхнем —. обыден­но-кошмарном — мире, и пробуждение это двусмысленно: то ли прохожий, «добрый человек в сумерках», просто разбудил изму­чившегося «путешественника» (а дальше все пойдет по-прежне­му), то ли встреча с анонимным (и явно отличным от остальных персонажей второго плана) доброжелателем подводит итог преж­ней жизни во сне, предполагает прорыв героя к новому духовно­му состоянию, к жизни, полной реальных опасностей, но сво­бодной от всевластного страха. Даже сочтя верным первое («бы­товое») прочтение финала, мы чувствуем пульсацию прочтения второго («метафизического»). Встреча и пробуждение намекают на Встречу и Пробуждение, в присутствии которых сама собой приходит на ум пословица «У страха глаза велики».

Немзер А. Замечательное десятилетие: о русской прозе 90-х годов // Новый мир. 2000. № 1

Упершись взглядом в стену «предела наличествующего бы­тия», мы завершаем процесс, полностью отворачиваемся от на­личной реальности, от сущего и даже существующего. Мы оста­емся с «нагими именами», ибо вся сотворенная ими реальность отныне располагается за нашей спиной. Мы оказываемся в мире миража, «пустословия» (недаром почитаемого тяжким грехом), в ситуации сплошной и полной неверифицируемости, ласково на­зываемой «плюрализмом», ибо уже и головы не хотим (или — не можем) повернуть, чтобы хоть взглядом вернуться к Истоку.

Касаткина Т. Литература после конца времен // Новый мир. 2000. № 6

Двадцатый — это век сверхдержав и электростанций: энергия политической власти, которая пытается зажать целый мир в один кулак (немецкий, российский, американский), — и власть технических энергий, которые расщепляют ядро атома и посы­лают ракеты на край солнечной системы. XX век — это техноло­гия власти и власть технологии, что, кстати, точно отпечаталось и в ленинской формуле: коммунизм = советская власть + элек­трификация всей страны. Власть + энергия — это формула не только провалившегося коммунизма, но и всего XX века, дожив­шего до благополучной кончины. И конечно же, если XX век — век энергий, то он же и век масс, которые с небывалой широтой вливаются в жерло истории, становясь пушечным мясом, ору­щей и орудийной плотью, заполняющей трибуны стадионов и лагеря смерти, Лужники и ГУЛАГи... По формуле Эйнштейна, связующей массу и энергию, расщепление масс, физических и социальных, — это самый эффективный источник энергии, пи­тающей волю к власти. Если попытаться все же и по-русски оп­ределить XX век одним словом, то «власть», «энергия», «могуще­ство», «держава» окажутся мощностями, т. е. подразделениями одной категории — мощи. И тогда не Владимир Ленин, но Ве- лимир Хлебников дал наикратчайшее определение нашего века:

Но вот Эм шагает в область сильного слова Могу.

Слушайте, слушайте моговест мощи!

Век мощи и мощностей. Не только «моговест», но и моговек.

Эпштейн М. Имя века // Независимая газета. 1999. 13 ок­тября. № 191