§ 1. Экономический строй в представлениях либерализма

1. Обоснованный Адамом Смитом (1723_1790) экономический либерализм (палеолиберализм) обобщил свои представления об экономическом строе в пяти тезисах:

а) Существует «естественный» экономический строй. Под влиянием деистической философии Просвещения палеолиберализм верил в «естественного» человека, в «естественные» силы и в «естественный» строй общества и экономики. Подобно тому как космос управляется порядком и гармонией, так и экономика обладает предзаданным ей естественным строем, «предустановленной гармонией», в которой все идет правильно само по себе, если позволить развиваться естественным силам. Человек не должен вмешиваться в эту систему путем планирования экономики; иначе наступит общий беспорядок. Забота «о всеобщем счастье всех разумных и чувствующих существ» является, по Адаму Смиту, «делом Бога, а не человека» ¹. Жан Батист Сэй (1767_1832), который стремился распространять учение Смита во Франции, утверждал, что законы экономики не являются «делом людей», а «вытекают точно так же из природы вещей, как законы физического мира». Их не выдумывают, их находят² . Фредерик Бастиа (1801_1850) разделял тот же оптимизм. Он сравнивал «небесную механику» звездного неба с «социальной механикой» естественного экономического строя, которая возвещает о Божьей мудрости ³.

б) «Естественный» строй экономики выводится из нашего разума. Вера в естественно данный строй экономики дополняется доверием к разуму, который может правильно познать любой строй. Уже физиократ Поль Пьер Мерсье де ла Ривьер (умер в 1801 г.) учил, что познание естественных законов легко дается человеку, поскольку природа дает каждому «достаточную часть разумности» ⁴.

в) Основной принцип естественного экономического строя — индивидуалистическая идея свободы. Отношения цехового строя и помещичьего землевладения были взорваны. Была провозглашена свобода человека и его собственности, договора и конкуренции, торговли и ремесел. Государство, требовал Адам Смит в 1776 г., должно устранить «все системы льгот и ограничений». Тогда установится сама собой «простая и ясная система естественной свободы». Задачи государства (по А.Смиту — прим. перев.) ограничиваются защитой страны от внешних врагов, обеспечением правовой безопасности внутри страны и созданием нерентабельных, но необходимых социальных институтов (например, школ и дорог). Однако в экономике вредно влияет всякое государственное руководство и планирование. Дело в том, что нет двух других характеров, столь мало подходящих друг другу, как характер купца и правителя, а правительства «всегда и без исключения — самые больше расточители», поскольку они тратят деньги других людей. Выражением требования абсолютной экономической свободы был лозунг «Laissez faire, laissez passer»⁵ (позволять идти своим ходом).

г) Естественной притягательной силой в экономике является собственная выгода. Никто еще никогда не видел, считал Адам Смит, «что те делали много добра, которые делали вид, будто бы они ведут торговлю для всеобщего блага». Но если каждый преследует «свой собственный интерес», он более действенно «способствует развитию нации, чем если бы он действительно имел такое намерение». Только достижения свободных людей, преследующих свои интересы, приводят к благоденствию. «Опыт всех веков и народов» совпадает в том, что выполняемая рабами работа, хотя она претендует только на расходы по поддержанию существования, «в конечном счете — самая дорогая из всех», поскольку «человек, который не в состоянии приобретать никакой собственности, может быть заинтересован только в том, чтобы есть возможно больше и работать возможно меньше»⁶ .

Учение Адама Смита об «альтруизме эгоизма» оказало воздействие на многих современников как откровение. Фредерик Бастиа превозносил этот закон как «высочайшее откровение беспристрастного провидения Бога по отношению ко всем своим созданиям» ⁷. Но гениальный Германн Генрих Госсен (1810_1858) считал, что подобно тому, как Бог благодаря силе тяжести внес «порядок в свои миры», он создал «порядок среди своих людей» благодаря выгоде. Корысть скрепляет человеческое общество. Это — «узы, которые связывают людей и заставляют их во взаимном обмене вместе со своим благом одновременно способствовать благу других». К сожалению, люди настолько не осознают значение выгоды, что поносят ее как «жажду наслаждений»: «Как глубоко может заблуждаться человек, когда он оставляет без внимания Откровения Создателя, которые Он провозглашает вечными и неизменными и нерушимыми в своем Творении, и берет вместо них в качестве ориентира человеческие уставы»⁸ .

Представление о том, что «естественные интересы и склонности человека самым точным образом совпадают с интересами всех» (Адам Смит), вытекают из теологии деизма. Индивид, писал Адам Смит, «стремится всегда только к своей собственной выгоде, но его при этом ведет невидимая рука, так что он способствует цели, которую он ни в коей мере не намечал»; следовательно, о нас можно сказать, «что мы — сотрудники Божества и что мы, насколько это в нашей власти, способствуем осуществлению планов Провидения» ⁹. В этом смысле Иоанн Генрих фон Тюнен (1783_1850) считал в XIX веке, что человек мнит, что он «преследует только свою собственную цель», но является «орудием в руках высшей власти», и он работает, «часто сам того не осознавая, над большим и искусственным строением» ¹⁰.

д) Кормило порядка в экономике — конкуренция . При превращении эгоизма в альтруизм «невидимая рука Бога» использует простое средство — конкуренцию. Подобно тому, как собственный интерес является движущим мотором экономики, так и конкуренция является тем кормилом порядка, которое сводит многообраз ные особые интересы к гармонии и общему благу. Каждый, читаем у Адама Смита, обладает полной свободой, пока он не нарушает справедливости — «преследовать свой собственный интерес своим специфическим образом» и «выносить на конкурс» с другими людьми свой промысел и капитал. Поскольку конкуренция является гарантом общего блага, нужно бороться с жаждой дотаций и у многих купцов, которые добиваются от государства монопольных привилегий. Исключение конкуренции действительно дает преимущества заинтересованным лицам, но «всегда направлено против всеобщих интересов» ¹¹.

2. Капиталистическая действительность . Духовные отцы экономического либерализма были кем угодно, только не бессовестными эксплуататорами. Редко когда на экономику возлагались столь большие, прямо-таки псевдотеологические надежды, как в начале индустриального века. Охваченные трогательным оптимизмом, старые либералы верили, что отныне начнется — после снятия оков со свободной конкуренции — счастливый век под знаком всеобщего благосостояния и братства различных слоев населения. Предустановленная гармония рынка автоматически-де ведет к осуществлению социальной справедливости.

Индустриальный век на самом деле достиг огромных экономических успехов. У рынка и конкуренции своя динамика. Опираясь на естественные науки, привлеченный новыми возможностями свободной конкуренции, человек систематически овладевает ранее скрытыми силами природы. Он загнал их в физическую, химическую и биологическую технику, которая стала в своем стремительном развитии основой современной экономики и скелетом нашей цивилизации. Одно изобретение и открытие следовало за другим. Средний возраст людей вырос с 35 до 70 лет. Заметно вырос жизненный уровень низших слоев населения.

И все же эра экономического либерализма привела к опасному социальному дискомфорту и вызвала к жизни «социальный вопрос». Рабочие, лишенные собственности, вначале не объединен ные в профсоюзы, могли участвовать в конкуренции как владельцы не собственности, а лишь своей рабочей силы. «Имей собственность, и будешь прав», говорит пословица. Удивительно то, что Адам Смит в захватывающем месте своего главного произведения ясно указал на необходимость равенства стартовых возможностей. Он пишет о борьбе между рабочими и предпринимателями: «Нетрудно, однако, предвидеть, какая из этих двух сторон должна при обычных условиях иметь преимущество в этом споре и вынудить другую подчиняться своим условиям... Во всех таких спорах хозяева могут держаться гораздо дольше... не нанимая ни одного рабочего, (они — перев.) могли бы в общем прожить год или два на капиталы, уже добытые ими. Многие рабочие не могли бы просуществовать и неделю, немногие могли бы просуществовать месяц, и вряд ли хотя один из них мог бы прожить год, не имея работы»¹² .

В насмешку над всеми оптимистическими ожиданиями как раз в первой половине XIX века рабочие оказались в невыразимой нищете. «Один из старых титанов, пролетарий», — писал «Историко-политический журнал» в 1847 г., «тайно восстал и тихими шагами подошел к хаосу этого времени» ¹³. «Примитивный капитализм», который насильственно подчинил человека «совокупности материальных средств производства» и обращался с ним как с «орудием», противоречит, как говорит Папа Иоанн Павел II, достоинству человека. Поэтому «буря солидарности», которая поднялась в XIX веке против «унижения человека» и против «неслыханной эксплуатации в области оплаты труда, условий труда и заботы о личности рабочего», была «оправданной с точки зрения социальной морали» (LE 7_8).

Справедливая оценка тогдашней судьбы пролетариата не позволяет, правда, приписывать всю вину свободной конкуренции, а обязывает учитывать, что перед лицом непрерывно растущего количества населения не хватало совокупного общественного продукта, чтобы обеспечить всем достойное человека удовлетворение потребностей. Луи Огюст Бланки считал тогда: «Хотя Земля и велика и еще в значительной степени не освоена, все же большое количество людей торопится на банкет жизни»¹⁴.

Но именно здесь становится очевидной серьезная неудача старого экономического либерализма: хотя потребность в товарах разного рода была чрезвычайно велика и хотя не было недостатка в людях, желающих работать, то и дело вспыхивали — с почти фатальной регулярностью — обусловленные не внешними, а внутренними причинами конъюнктурные кризисы, которые ввергали в нужду миллионы рабочих и их семей. С начала индустриального века различаются три больших конъюнктурных волны. Первый цикл длинной волны, который длился с 1787 по 1842 гг. и пережил скачок в экономическом развитии, 6 раз потрясали конъюнктур ные кризисы. Второй цикл длинной волны, который определялся строительством железных дорог и интенсивно распространяющейся промышленной экспансией, длился — опять-таки прерванный кризисами в течение 8_10 лет — с 1843 по 1897 гг. Третий цикл длинной волны, для которой были характерны, по Шумпетеру, электричество, мотор и химия, простирался — по-прежнему перемежаемый кризисами — с 1898 до большого мирового экономического кризиса 1929_1931 (Так в тексте — Прим. перев.) годов. В концу двадцатых годов концентрация и всевластие экономики, а также губительная конкуренция приняли такой размах, что автоматизм конкуренции уже не мог больше создать новый баланс сил. Почти повсеместно господствовала массовая хроническая безработица, причем не по политическим, внешним, а по внутренним, либерально-экономическим причинам. Началась эра активной государственной конъюнктурной политики. В то же время мировой экономический кризис 1929_31 годов в духовном плане был временем рождения неолиберализма , хотя неолиберальная система была создана лишь в более поздние годы.

3. Неолиберализм открыто признает неправильное развитие старого либерализма и пытается более или менее отгородиться от него. Так, например, Александр Рюстов говорит о «тяжелой патологической дегенеративной форме» рыночного хозяйства XIX и XX веков, которое было разрушено изнутри «разрастанием тенденций господства монополий» ¹⁵. Чтобы устранить эти недостатки, нужно исходить при формировании новой экономической жизни из четырех существенных предпосылок:

а) Рыночное хозяйство и свободная конкуренция — это не одно и то же. Старый либерализм требовал свободы договора и свободы конкуренции, при этом, однако, не замечая, что путем образования монополий свобода конкуренции может быть снята с помощью свободы договора. Только в случае обоюдной полной деловой конкуренции частный интерес будет служить общему благу. Следовательно, господству рынков должны препятствовать монополии, частичные монополии, олигополии, картели, синдикаты, концерны и т.п. Однако неизбежные монополии должны быть взяты под общественный контроль.

б) Деловая конкуренция не возникает сама по себе, ее должно в значительной мере создать государство . Согласно неолиберальному пониманию государство — не просто ночной сторож, оно должно в большей мере задавать экономике то состояние, которое обеспечивает свободной конкуренции возможности развития: путем признания частной собственности и свободного ценообразо вания, открытия рынков, контроля или запрещения монополий. Это конституирующее и регулирующее вмешательство государства в экономику должно быть рыночно-конформным, т.е. оно не должно упразднять механизм цен и обусловленное им саморегулирова ние рынка. Поэтому следует отказаться как от рыночно-неконфор мных мер от дотаций, насильственно привязанной к иностранной валюте экономики, замораживания цен, запретов на инвестиции и т.п. Согласно неолиберальному пониманию, обеспечиваемая конституирующей и регулирующей экономической политикой свободная деловая конкуренция является регулятивным принципом экономики, «третьим путем» между капитализмом и коллективизмом. И христианство, «даже так хорошо организованное католическое», не знает лучшего решения относительно экономического строя, ведь «знаменитая, но недостаточно изученная» энциклика «Quadragesimo anno» приходит, в сущности, к «тому же результату» ¹⁶. Между неолиберализмом и Христианским социальным учением нет «никакой подлинной противоположности» ¹⁷.

в) Есть «целый ряд вещей, которые недоступны рыночному механизму, но которые важны для человеческих интересов» . Нельзя, например, «отослать к рынку» людей, «пассивных по отношению к рынку», поскольку они не способны «по тем или иным причинам заботиться о себе рыночным образом, потому что они больны, потому что они слабы, потому что они стары»¹⁸. Палеолиберализм «политически правых» предполагает, «что желудок рыночного хозяйства реагирует на каждый политический факт судорогами и тошнотой, в то время как левые считают этот желудок просто железным и думают, что он выдержит любое жестокое обращение с ним и переварит любое инородное тело» (Франц Бем).

г) Неолиберализм отвергает как оскорбительный упрек в том, что он подчиняет интересы людей рыночному механизму. Рынок выполняет «всего лишь служебную функцию», он — «не самоцель», а должен вести «к максимально благоприятному снабжению людей»¹⁹. Нельзя также возложить на неолиберализм ответственность за то, что некоторые сторонники старого либерализма сегодня предпочитают называть себя «неолибералами».

По сравнению с палеолиберализмом неолиберальная теория, несомненно, означает определенное приближение к принципам Христианского социального учения. И все же толкование и оценка рыночного механизма по-прежнему обнаруживают глубокие противоположности. Согласно неолиберальным представлениям, регулятивным принципом экономики является «суперэмпирическая закономерность рынка», который «со своей принуждающей властью» ближе к «метафизической картине строя», чем то, «что люди считают хорошим» (Отто Вайт)²⁰. В противоположность этому Христианское социальное учение отстаивает то положение, что ни атомизированный рынок, ни господство монополий не могут осуществить цели экономики. Теория о том, что экономика «обладает своим регулятивным принципом в рынке, т.е. в свободной конкуренции, благодаря которой она совершеннее регулирует самое себя, чем это смогло бы вмешательство какого-либо создания ума», не учитывает «ни общественную, ни нравственную природу экономики» (QA 88). Экономика — не автомат, а созданный упорядоченной и организующей волей человека, и не в последнюю очередь государства, культурный процесс. Срочные задачи, поставленные сегодня по реализации целей экономики и общего блага: широкая дисперсия имущества, непрерывный, не сдерживаемый конъюнктурными кризисами рост экономики, предотвращение массовой безработицы и т.п., нельзя решать на основе лишь рыночных закономерностей. Там, где отсутствует «необходимая экономико -политическая деятельность государства», которая «способствует, стимулирует, регулирует, устраняет недостатки и обеспечивает целостность», или ее недостаточно, «быстро наступает беспомощная сумятица, там господствует наглая, без угрызений совести эксплуатация чужой беды более сильными, которые — к сожалению — везде и всегда размножаются как сорняки в пшенице» (MM 58). С другой стороны, конкуренция в экономике, направлен ной на достижение общего блага, «оправданна и безусловно полезна» (QA 88). Потому что «там, где отсутствует частная инициатива индивидов, в политической области господствует тирания, там останавливаются некоторые отрасли экономики, там не хватает тысячи разных жизненно необходимых предметов потребления и услуг... которые особо требуются, чтобы вызвать, пробудить радость творчества и прилежания индивидов» (ММ 57). Хотя экономика поддается управлению и нуждается в нем, она все же не является функцией государства; как сфера культуры она в большей мере включена в социальное пространство между индивидом и государством. Поэтому субсидиарность требует, «чтобы обществен ные предприятия, а также многочисленные предприятия, в которых преимущественно происходит процесс обобществления, действительно могли бы развиваться с правовой гарантией», причем, конечно, всегда должно быть обеспечено «соответствие общему благу» (ММ 65).

[Дальнейшее значительное развитие церковного учения об экономическом строе представляет энциклика «Centesimus annus». Она окончательно преодолевает предубеждение Карла Маркса о том, что будто бы может быть либо «социалистичес кое», либо «капиталистическое» общество. Она рассматривает это в связи с двумя историческими вехами, относящимися к 1945 и 1989 годам. Вначале Папа выражает радость по поводу того, что «в некоторых странах... наблюдаются положительные усилия воссоздать после военных разрушений демократическое и вдохновляемое идеалами социальной справедливости общество, которое лишает коммунизм революционного потенциала», создаваемого обилием эксплуатируемых и угнетенных. Такие попытки «вообще стремятся поддерживать механизм свободного рынка» (CA 19). Знатоки, наверное, ожидали бы здесь термина «социальное рыночное хозяйство». Однако Папа избегает этого специфически немецкого словообразования, хотя по существу описывает, вплоть до подробнос тей, этические основы строя и экономико-политические следствия социального рыночного хозяйства: понятиями «свобода» и «социальная справедливость» обозначены этические основы, понятиями «рыночный механизм» и «общественный контроль» — оба основополагающих элемента строя. С помощью понятий «определенное изобилие предложений работы», «прочная система социального обеспечения и профессионального обучения», а также преодоления «товарного характера» труда путем обеспечения трудовым правом его «достоинства» формулируются главные цели социального рыночного хозяйства.

Вторая историческая веха — 1989 г. Папа ставит вопрос: «Можно ли сказать, что — после краха коммунизма — побеждающей общественной системой становится капитализм и что в направлении к нему следует устремлять усилия стран, которые пытаются реконструировать свою экономику и общество? Быть может, именно эту модель необходимо предложить странам Третьего Мира, которые ищут пути подлинного экономического и гражданского прогресса?» (CA 42) Энциклика отвечает: «Если под «капитализмом» понимается такая экономическая система, которая признает главную и положительную роль предпринимательства, рынка, частной собственности и вытекающей отсюда ответственности за средства производства, свободную творческую деятельность человека в секторе экономики — ответ, несомненно, будет положительным» (CA 42). Тем самым Папа дал не только верное определение свободной экономики, но и ясно показал в следующем предложении, что он считает термин «капитализм» достаточно проблематичным для ее обозначения: «Может быть, было бы более уместно говорить об «экономике предприятия» или о «рыночной экономике» или просто о «свободной экономике». Но вторая часть ответа ясно показывает, что под «капитализмом» можно понимать нечто совсем иное: «Но если под «капитализмом» понимается система, при которой свобода в экономическом секторе не включена в надежный юридический контекст, который ставил бы ее на службу целостной человеческой свободе и рассматривал как особое измерение этой свободы, с этическим и религиозным корнем, — в таком случае ответ будет решительно отрицательным» (CA 42).

Итак, юридически неупорядоченное, так сказать, дикое и не признающее ценностей рыночное хозяйство отвергается. Кроме того, дифференцированно отражена «задача государства в области экономики ». Прежде всего важна принципиальная констатация: «Экономическая деятельность, в особенности рыночная экономика, не может осуществляться в структурном, юридическом и политическом вакууме. Она предполагает, наоборот, надежность гарантий в том, что касается личной свободы и собственности, не говоря уже о стабильной валюте и эффективном коммунальном обслуживании». В этом заключена «главная задача государства» (CA 48).

Наряду с упомянутыми целями социального рыночного хозяйства Папа ставит в качестве дополнительных задач экологическую чистоту всей экономической деятельности и этическую совместимость мирового товарообмена для всех народов: «Задачей Государства является забота о защите и охране таких коллективных благ, как естественная среда обитания и человеческая среда, сохранение которых не может быть обеспечено простыми рыночными механизмами. Подобно тому, как во времена старого капитализма Государство считало своим долгом защищать основные права трудящихся, так и теперь, при новом капитализме, оно и общество в целом несут на себе долг защищать коллективные блага, которые, помимо всего прочего, представляют собой своего рода рамки, в которых только и возможно для каждого законно преследовать свои индивидуальные цели» (CA 40).

Именно здесь сталкиваются с новой ограниченностью «рынка как такового: существуют такие коллективные и качествен ные потребности, которые невозможно удовлетворить посредством механизмов рынка: имеются важные человеческие нужды, которые не поддаются его логике; есть такие блага, которые — по самой их природе — не могут и не должны продаваться и покупаться. Безусловно, рыночные механизмы предлагают надежные преимущества: помогают, среди прочего, лучше использовать ресурсы; благоприятствуют обмену продуктами и, прежде всего, ставят в центр волю и предпочтения личности, которые при соглашении встречаются с волей и предпочтения ми другой личности. Однако эти механизмы заключают в себе опасность «идолопоклонства» перед рынком, который игнорирует существование тех благ, которые по самой своей природе не являются и не могут быть простым товаром» (CA 40). Этими важными различениями значительно углубляется теория социально ориентированного рыночного хозяйства в плане ее антропологического обоснования и объема ее применения. Это — самое значительное разъяснение «социальных указаний» Церкви по вопросам экономического строя со времени аналогичных изложений Пия XI в «Quadragesimo anno» (1931).]