181 (630). Гегель—кузену

Берлин, 26 февраля 1830 г.

Дорогой друг! Мой коллега Раумер буквально силой заставил меня сесть за написание письма, и он сам доставит его Вам. Вы видите, что нет других средств, кроме такого, чтобы вывести меня из этого состояния летаргии. Ваши многочисленные письма и подарки не способны были пробудить меня. Я очень корю себя и не только перед Вами, но и перед своей собственной совестью. Вообще же основная причина того, что я не написал Вам несколько строк, — это мое доброе намерение обратиться к Вам с большим и публичным посланием, а именно: ожидалось — и об этом было публично оповещено, — что в нашем критическом журнале я опубликую критический анализ обоих томов изданных Вами «Фрагментов» и, кроме того, еще и Вашего курса лекций '. Но провидению было, по-видимому, угодно, чтобы я не мог

519

выполнить ни решений, принятых по моей доброй воле, ни торжественно взятых на себя обязательств. Вот и получилось, что, желая говорить обо многом, я не сказал Вам ни слова. Должен, однако, признаться, что у меня было одно чувство, мешавшее мне приступить к делу, и это связано с вплетенными в Ваше изложение историческими данными, относящимися к развитию философии в настоящее время у вас и в других странах, в частности в Германии. Я хорошо представляю себе Ваше положение перед французской публикой, но все-таки не вижу необходимости входить в анализ исторических свидетельств и отношений. Если говорить коротко, то вот соображения, по которым я не имел оснований быть недовольным тем, что я сделал в философии. Ибо если уж мне кажется излишним то, что Вы говорите о положении в философии у нас вообще, то мне вполне может показаться еще менее необходимым распространить Ваш взгляд на более развитые эпохи. Таким образом, я не мог обойти молчанием и не говорить публично о том, что я предпочел бы, чтобы Вы не толковали обо всем том, что Вы говорите по части истории, в той манере, в какой Вы это делаете. Я должен был сказать, что философия Шеллинга, которую вы упоминаете, содержит в своих основоположениях гораздо больше того, что приписываете eiï Вы, и Вы сами, должно быть, отлично это знаете. Я бы не посмел корить Вас за молчание, но все же я был несколько смущен н у меня создалось впечатление умалчивания: вот... [почему] я колебался, прежде чем взяться за перо для того, чтобы публично отдать дань уважения значительности Вашего труда, так же как и Вашему таланту и Вашим заслугам, к чему меня побуждало еще и мое дружеское расположение к Вам.

Я с сожалением узнал из газет, что Вы не начали чтение Вашего зимнего курса лекций из-за болезни. Меня уверяют, что истинная причина именно такова и под этим не скрываются другие, официальные причины. Однако прежде всего надо иметь хорошее здоровье, и я от всей души желаю, чтобы Ваше здоровье со временем восстановилось, с тем чтобы Вы вновь ока-

520

запись в состоянии — если по крайней мере этого захотят боги — продолжить свои великие дела, успеха которым я желаю, равно как и множества благ нашей науке π Вам. ·

Что касается меня, то я с трудом перенес эту мерзкую зиму.

До свидания. Гегель

182 (6Ì4). ГАНС—ГЕГЕЛЮ

Только что получены следующие весьма важные сообщения: 1) В Париже восстановлено спокойствие; 2) Вновь собрана национальная гвардия, и во главе ее стоит Лафайет; 3) От национальной гвардии потребовали, чтобы она разъяснила, за пли против она приказа, и если да, то чтобы она покинула Париж. Она уже оставила Париж; 4) Неизвестно, где находятся король и Полиньяк; 5) Вновь собрались Палата перов π Палата депутатов; 6) Образовано Временное правительство; Спешу сообщить все это Вам.

Ганс

(Париж) 5 августа (18)30 г.

183 (673). ГЕГЕЛЬ — РАКОВУ (набросок)

-^ 30 „, Берлин -„ 31

[...] Если Ваша юридическая практика, как Вы утверждаете, часто уводит Вас далеко от философии и науки, то я должен Вам сказать, что уже довольно длительное время именно политика стала тем, что объединяет в себе почти все прочие интересы ', хотя если присмотреться поближе, то важность понятий распознается в том, что позитивному как таковому придается весьма мало значения. Но как часто может кому-нибудь прийти в голову, что именно те, голоса которых звучат громче, гораздо больше оперируют понятиями [...].

521

184 (677). ГЕГЕЛЬ - КОТТЕ Берлин, в замке в Кройцберге, 29 мая 1831 г.

В конце прошедшего января я сообщил Вам, уважаемый господин и друг, что я отправил в типографию рукопись «Логики», об издании которой мы договорились в устной беседе во время Вашего приятного пребывания здесь'. Теперь же по прошествии четырех месяцев я не могу упустить возможности сообщить Вам, что печатание уже началось и, как я полагал, должно было быть продолжено; но несколько дней назад я получил от господина Штарка оповещение, согласно которому теперь Вы ему предоставили возможность приобрести у Вас для общего тиража и авторских экземпляров бумагу, которая оказалась на несколько талеров дороже, чем он прежде думал. Я терпеливо, каждую неделю, ждал, пока это дело будет улажено, и, разумеется, не предполагал, что это будет тянуться так долго. Неожиданной для меня была и путаница, связанная с обстоятельствами, сложившимися вокруг критических ежегодников, убыток от которых возрос в связи с замедлением [поставок бумаги], что не имеет никакого отношения к изданию «Логики». В своем любезном письме] от 21 февраля Вы говорите, что из-за того, что я несколько задержал свою работу — кстати, она не из легких — и не представил ее раньше, дело с ее печатанием пришлось на неблагоприятное время2. Если это действительно способствовало задержке, то я бы хотел, чтобы с этим было все же покончено, с тем чтобы я мог рассчитывать, что скоро издание будет завершено. Если, как мне кажется, политический и меркантильный горизонты несколько прояснились, то одно замедление можно компенсировать другим.

Случайно и очень бесхитростно излагая обстоятельства издания ежегодников в моем письме, я вспомнил, что со мной случилось примерно то же, что и с одним саксонским майором, с которым я познакомился после сражения под Иеной, где он был вынужден остаться из-за полученных ран. Когда его спросили, каким образом он был ранен, он рассказал, что он со своим батальоном долгое время занимал позицию против француз-

522

ских постов и лишь однажды приказал стрелять, а ответ на что получил такую тучу пуль и картечи, что, если бы он это знал, ни за что бы не приказал открыть огонь первым. Точно так же я бы опустил это место в своем предыдущем письме, если бы знал, что оно послужит поводом для последующих излияний. Из последних некоторые детали я вообще не понял, как, например, упоминание о двойной оплате. Руководство финансовой части «Ежегодников» — в руках господина фон Хеннинга. Я нашел более целесообразным не сообщать ему частности, полагая при этом, что вопрос об упомянутом в письме авансе и двойной оплате уладится сам собой. Но в связи с упоминанием об авансах я четко вспоминаю, что Вы были столь любезны и разрешили мне поручить Вам выплату [некоторой суммы] моей сестре в Штутгарте при условии, что это будет рассматриваться как аванс, за который я потом уплачу своей работой в «Критических ежегодниках». Я ждал, что рассчитаюсь с моим долгом Вам, и полагал, что счет будет направлен в «Ежегодник», и так как я там в прошлом году ничего еще не получал, то мог бы целиком рассчитаться с этим долгом. Теперь все эти расчеты будут произведены и улажены вместе с гонораром за мой находящийся в печати труд.

Я упомянул в письме от 23 января нашу устную договоренность об этом гонораре за новое издание моей «Логики», не приводя частностей относительно количества экземпляров всего издания и количества авторских экземпляров. В своем любезном ответе Вы, я надеюсь, письменно выскажетесь и об этом предмете.

Я слышал, что в настоящее время Вы находитесь в Мюнхене, где у Вас есть возможность ближе ознакомиться с сословными дебатами о таких важных предметах, как свобода печати, право обжаловать действия министров, трудности в католическом брачном законодательстве 3. Кажется, в Мюнхене и еще кое-где, наконец, и немцы, точнее, немецкие князья своим подражанием французским попыткам учредить у себя свободу, если так можно выразиться, начинают казаться некоторым правительствам и министерствам чересчур обременительными и слишком решительными. Здесь же, у

523

пас, все спокойно. Несколько дней назад король, возвращаясь от вольтижеров на своем экипаже, едва сумел помешать тому, чтобы люди, которые в этот момент находились около него, или, говоря официально, народ, не распрягли его коней и сами не повезли его карету. Его напоминания, что нельзя уподобляться скоту, и его угрозы, что он будет вынужден пойти домой пешком, подействовали и привели к тому, что он в конце концов при криках «ура!» мог поехать домой. Вместо права жаловаться па министра у нас теперь три министра иностранных дел, а именно тот, который был и прежде — граф Бернсторф, Ансийон и барон Вертер в Париже, — так что все трое одновременно — и каждый понемногу — возглавят этот департамент. Но дело еще находится в кабинете короля. Наш всемирно известный цензор Гранов несколько дней назад отправился на тот свет, но цензура, кажется, не отправилась вслед за ним. Его, согласно некрологу, оплакивают родственники, но, разумеется, не книги, не успевшие пройти через его цензуру4.

Целую руку милостивой государыни баронессы, написавшей мне несколько строк в письме. С большим сожалением я слышал у многих, что в ближайшее время мы вас обоих здесь не увидим. Мы в данный момент заняты в парке укреплением своего здоровья. Приветствуем Вас, Ваш Гегель.

185 (S81). ГЕГЕЛЬ— БЕЕРУ

Берлин, в замке в Кройцберге, 29 августа 1831 г.

Я искренне Вам благодарен, дорогой друг, за сердечные поздравления, которые Вы соблаговолили прислать мне ко дню рождения и которые были мне вручены точно в этот день; Вы пишете об интересе, вызванном у Вас в особенности некоторыми разделами моих последних лекций1. Мне это служит доказательством того, что я действительно затронул сердцевину истины и что Вы сами способны постичь эту глубокую

524

истину; к тому же Вы преподносите мне прекраснейший и блестящий подарок. Сопоставляя это со многими другими вещами, я нахожу, что такой способ выражения доброты и Вашего дружеского расположения ко мне более чем излишен. Но поскольку я уже видел его у Вас в руках, я мог принять его лишь с внутренним смущением. Но Вы можете обогатить меня самым великим подарком, которым я Вам обязан — убеждением, что взгляды, которые я разработал, занимают в Вашей душе и в Вашем характере все более твердое положение и приносят Вам богатые плоды.

Передайте, прошу Вас, мою благодарность Вашей почтеннейшей супруге и господину Тилениусу и Людвигу за добрую память обо мне. Здесь говорили, что Вы со своей семьей хотели поехать в Париж. Однако от господина тайного советника Шульце я узнал, что Вам, как и госпоже Веер, рекомендуют лечение и путешествие и что Вы намерены в начале сентября быть здесь. Ваше здоровье укрепилось, и против холеры, о вспышке которой здесь говорят день и ночь, превыше всякого здоровья и режима самое верное средство, если здесь вообще может идти речь о таковом, — это профилактические меры. Здесь почти все частным образом занимаются этой проблемой, вскоре займутся этим и официально. Я все еще верю, что нам удастся ее избежать. В пятницу я принял решение перебраться в мой небольшой замок и буду ждать, как пойдут дела дальше2. Помимо всего прочего я убежден, что если мы не задержим ее здесь, то она пойдет по всей Германии. Поэтому, на случай если она появится, лучше я выдержу ее атаку здесь [...].

Ваш Гегель

186 (686). ГЕГЕЛЬ ВАРНХАГЕНУ

(набросок)

(Начало ноября 1831 г.)

Если рассматривать сообщения Гёте в Вашем понимании, то образование партий в Иенском университете — вот главное происшествие. Однако такое сведение

525

следовало бы подвергнуть сомнению, так как Гёте пишет об этом делении на партии как просто о слухе из Иены. Мне кажется, что в такой интерпретации есть доля демагогии. Точно так же нет никаких достоверных сведений о решении Веймарского правительства применять угрозы против курсаксонской реквизиции. Поэтому сообщение Гёте лишь его личное суждение, но не факт, ибо в нем нет ничего, что дало бы мне основание упрекнуть его в затушевывании [истины].

Следует ли принимать письмо [от Фихте] к министру официально или конфиденциально, об этом можно иметь разные мнения. Министр мог принять письмо при незначительных обстоятельствах конфиденциально, а при важных — официально.] Я вижу, что наш господин министр принимает письма только официально.

Вполне может быть, что Фихте вовсе и не был намерен отправляться в Рудолыптадт, который он рассматривал как убежище, как если бы его преследовали. Однако я вспоминаю его уединение за пределами Иены. Точно так же мне помнится скопление студентов, что они придумывали небывалые планы, и кажется также, что станция почты из Иены в Заальфельд — вблизи Рудолыптадта '...