166 (555). Гегель—жене Кассель, воскресенье утром 19 августа 1827 г.

Доброе утро, дорогая! Вчера вечером, когда я ждал, пока мне подадут суп, и размышлял о том, не начать ли писать тебе (было около 10 часов), ко мне пришел, как ты думаешь, кто? Господин Генрих Веер с женой. Можешь себе представить, как мы все были рады столь неожиданной встрече. Так как он отсюда возвращается прямо в Берлин, он тебе расскажет, что встретил меня целым и невредимым.

Путешествие до Касселя было, признаться, не без неприятностей. Самым скверным была первая ночь, в кабриолете было очень тесно, я устроился на прицепе, где нас было четверо, причем на каждой станции нам давали прицеп еще хуже, чем предыдущий. Но

493

начиная от Впттемберга стало несколько лучше. В полдень мы прибыли в Халле, пассажиров стало меньше. Я разыскал Генриха, пообедал с ним и после обеда хорошенько поспал. В 6 часов мы отъехали в Нордхаузен. Со мной был еще один студент, а скорый экипаж был отличным. Каждый из нас занимал целую лавку, сиденье было прямо как софа, я устроился на ней и заснул — ведь тебе хорошо известно, что я привык спать на диване,— и так проспал почти всю ночь. Вчера, как и позавчера, была отличная погода. Но в эту ночь начиная с полночи пошел сильный дождь. От Нордхаузсна до Касселя, т. е. с 6 утра вчерашнего дня, весь путь я проделал в обществе студентов.

Вот все, что я увидел с тех пор, как мы с тобой расстались. Теперь одно поручение тебе: передай, пожалуйста, от моего имени экземпляр «Энциклопедии» господину Бееру, которому я потом напишу посвящение. Я забыл это сделать сам перед своим отъездом. Когда вчера я сошел с экспресса, меня ожидал молодой человек — один из моих слушателей и от имени своего отца, конректора Маттиаса, пригласил меня остановиться у них; я, разумеется, не мог принять это приглашение. Кончается бумага, исчерпана и тема. Утром я отправляюсь — наверное в наемной карете. Привет мальчикам.

Г.

167 (559). ГЕГЕЛЬ - ЖЕНЕ

Париж! 3 сентября 1827 г.

Теперь, моя дорогая, пишу тебе из столицы цивилизованного мира, в кабинете моего друга Кузена, вручившего мне — скажу об этом сразу — твое письмо от 20-го числа прошлого месяца, из которого я узнал, как идут дела у тебя и у мальчиков, письмо которых меня также очень обрадовало...

Если все делать по порядку, то я должен описать тебе свое путешествие от Меца в Париж. Но лучше всего было бы забыть о самой езде. Мы выехали в 5 часов утра в четверг, сначала перевалили через очень высокую гору, затем проехали Верден, затем

494

ехали по широким равнинам, потом увидели S te Menehould les Islettes в Арденнах — знаменитые места в первую революционную войну, увидели, в частности, и знаменитую [по сражению] 20 сентября 1792 года ветряную мельницу у Вальми, Лунные горы, и в моей голове столпились воспоминания моей юности, переживавшей все эти события. Видно было и Шалон-наМарне. При этих названиях и этих равнинах напомни мальчикам о Campi Catalaunici.

Марна уже не покидала нас до Парижа. Долина Марны, где растет шампанский виноград, очень красива, богата и прелестна и тянется на много часов пути. Виноград этот мы впервые попробовали в Шалоне-на-Марне, а потом в Жюиньи; затем мы проехали через знаменитый Эперне. Это — как рейнвейн, который лучше всего не пить в самих рейнских областях. Ночью мы снова ехали на некотором отдалении от Марны через Монтре, до этого — Шато Тьерри, а затем уже оказались под Парижем. На расстоянии нескольких часов от Парижа — поля и равнины, покрытые кустарником, не очень красивые, но плодородные. Равнины Мозеля π Марны особенно плодородны, обработаны, там много деревень. Деревни застроены лучше, чем наши немецкие, особенно маленькие города. Наконец, мы направились к Парижу через Бонди и Пантен. За несколько часов до этого была жуткая пыль, такая же пли еще хуже, чем у нас в Берлине...

Сюда прибыли между 10 и 11 часами в воскресенье, вчера, я остановился в «Отель де Пренс» и тут же разыскал Кузена. Но здесь меня подавляет множество великих вещей и памятников, которые я видел, разумеется, только снаружи или мимо которых проезжал. Бульвары, Пале-Рояль, Лувр, Тюильри, Люксембургский сад и дворец и т. д., вчера вечером видел Елисейские поля, где расположены карусели, кафе, а именно кафе «Амбассадор», «Аврора» — нечто вроде шатров, только за столами людей раз в десять больше. Буржуа со своими женами и детьми и т. д. Проходя по улицам, я вижу, что люди выглядят, как и в Берлине, все одеты так же и лица примерно такие же, тот же вид, но толпа больше.

495

Сегодня утром я выехал из «Отель де Ирене», временно оставив вещи у Кузена: этот отель очень дорогой. Сегодня утром разыщем какую-нибудь chambre garnie [меблированные комнаты]. Что мы с Кузеном вместе и всегда в сердечном согласии — разумеется само собой. За завтраком долго не сидели (т. е. съели в 11 часов котлеты, выпили бутылку вина), потом— il a à veiller aux intérêts de Mde Hegel [надо заняться интересами мадам Гегель], — чтобы письмо это поспело к сегодняшней почте, которая отправляется в 2 часа...

16 S (560). ГЕГЕЛЬ — ЖЕНЕ

Париж, 9 сентября (1827 г.)

...Я окружен библиотекой, в которой глубже могу проштудировать и познать интересы и точки зрения, присущие [французскому] духу. Конечно, у меня мало для этого времени. До сих пор непрерывно стояла хорошая погода, и я бы не хотел, чтобы наступили дождливые дни...

Главное, как я устроился—моя квартира: chambre garnie на Rue Турнон, гостиница «Император Иосиф II». Если план Ганна еще у вас, найдите на нем это место. Вблизи от него Люксембургский сад, сама улица Турнон заканчивается Пале де Пари. Я живу в последнем доме, упирающемся в улицу Вожирар. Таким образом, вы можете точно установить мое местопребывание. Вообще же мое время проходит в том, что я хожу по городу и смотрю достопримечательности, ем и болтаю с Кузеном, который при своей доверительной дружбе заботится об мне во всех отношениях. Если я кашляну — он тут же и заботится обо мне так же, как о госпоже Эгель. Я, к сожалению, не могу тебе описать здешние достопримечательности, так как это займет чересчур много места. Париж — это город древнего богатства, накопленного здесь за долгие века благодаря усилиям королей, любивших искусство и роскошь, и, наконец, императором Наполеоном, богачами и самим деятельным и искусным народом. Это дворцы, общественные учреждения и сооружения (например, каждый факультет университета располагает дворцом, напо-

496

минающим своими размерами здание нашего университета) — их здесь множество. Halle au vin [винные погреба] — целое здание, состоящее из одних подвальных помещений, огромное сооружение. Неподалеку Jardin des plantes [ботанический сад], великолепнейшее заведение: множество зданий с коллекциями по естественной истории, затем — строения и заграждения для всякого рода животных и зверей, зверинец, аллеи, оранжереи, грядки. Конечно, все они в три, четыре, десять раз шире, длиннее и удобнее, чем у нас; все сделано так, чтобы публика могла это непосредственно видеть, по все защищено так, что всякая порча или повреждение исключены. Особенно я хотел бы, чтобы ты увидела Пале-Рояль, этот Париж в Париже. Бесконечное множество лавок и богатейший ассортимент товаров, лавки великолепных ювелирных изделий и украшений просто поражают. Но надо сказать, что каждая улица украшена здесь всеми видами изобилия и великолепия. На каждой улице можно достать все. Например, всюду есть комната для чтения (в каждом кафе, ресторане можно найти все газеты), много их в Люксембургском саду, где за одно су можно прочесть свежую газету. Много также cabinets d'aisance inodores [уборных], и вообще здесь все, что нужно человеку, причем это сделано просто, понятно и с соблюдением приличий. Только не следует здесь теряться. Церкви, Пантеон или СентЖеневьев — новая церковь и старый Собор парижской богоматери — грандиозные архитектурные сооружения...

Картинная галерея находится в Лувре. Это прямой длинный зал со сводами, увешанный по обеим сторонам картинами, почти необозримой длины, пятнадцать минут ходьбы. Вместе с Кузеном я быстро прошел его несколько дней назад. Вчера я хотел начать более основательное изучение картин или их просмотр, и тут оказалось, что время на это было только вчера и сегодня: начиная с завтрашнего дня музей (собрание живописи и древности) закрывается для подготовки выставки картин современных мастеров. Здесь накоплено огромное богатство, прославленные вещи тончайших мастеров, которые мы сотни раз видели

497

в гравюрах: картины Рафаэля, Корреджо, Леонардо да Винчи, Тициана и других. Через полчаса опять направлюсь туда, чтобы встретить там Раумера и Панофку, которых я видел там вчера, и договориться с ними относительно сегодняшней нашей встречи после обеда: сегодня воскресенье и храмовый праздник в Сен-Клу (как в Штралау). Кузен советует не идти туда, а посмотреть вместо этого скачки на Марсовом поле. Раумер сегодня добился приема у мадемуазель Марс, он решил побывать у всех артисток! Кузен находит смешным идти к ней и говорит, что он мог бы меня представить Тальма пли госпоже Паста, будь они здесь. Кстати, относительно мадемуазель Марс: я, разумеется, уже был в театре, дважды во французском, смотрел там «Alzire» Вольтера и «L'école de maris» («Школа мужей») Мольера, значит, кое-что из числа самых знаменитых пьес, а другой раз «Эмилию», трагедию по В. Скотту. В «Эмилии» играли мадемуазель Марс и мадемуазель Левер (королева Елизавета) ; особенно хороша и благородна была Марс, разумеется со своими характерными чертами. У них можно понять каждое слово. Они, как и мужчины, вообще играют сдержаннее, со значительно меньшим патетическим неистовством, чем наши актеры и актрисы. Мужчины посредственные, Лафон, например, самый знаменитый после Тальма, [играет] почти как мясник. Французы вообще спокойнее и четче в выражении своих чувств, чем мы, особенно ты. Сколько раз я напоминал тебе, что ты должна говорить и вести себя без экзальтации?! Но должен сказать, что твоя живость тебе очень идет.

Людей я здесь видел мало и пока мало с кем говорил. В такое время в Париже нет никого. Кузен хотел идти со мной к герцогине Монтебелло, по мы отказались от этой мысли — она больна. Все на даче. Глупое немецкое чувство — честь видеть того и другого и поговорить с ними — здесь совершенно неуместно...

Дети наши молодцы, они мне пишут хорошие письма, но они должны помнить, что надо писать часто. Тогда я всех вас вместе повезу с собой в Париж.

Из-за еды мы с Кузеном спорим или совещаемся. Если мы обедаем вместе, он распоряжается всем, но

498

как только я оказываюсь один, то я просто не могу разобраться в том, что означают все эти бесконечные листы меню. Но теперь я уже знаю общий стол, на котором все стоит перед тобой и видно, чего хочется, а чего — нет, 169 (561). ГЕГЕЛЬ-ЖЕНЕ

Париж, 13 сентября (1827 г.)

...Моя парижская жизнь в эту неделю однообразна, и писать не о чем, но именно об этом однообразии я и хочу тебе написать, с тем чтобы ты узнала о моей уже прошедшей болезни из моих собственных уст и нечаянно но испытала бы ненужные тревоги. Насколько я помню, я уже писал тебе, что хотел в последний раз посетить музей, и, кажется, это должно было быть в воскресенье. После того как мы пообедали вместе с Кузеном и предприняли длительную прогулку по Елисейскнм полям до знаменитого Марсова поля, меня ночью схватили боли в желудке. Таким образом, я заплатил свою дань здешней воде из Сены и здешнему образу жизни, как, впрочем, почти все гости Парижа, о чем мне рассказывали уже в пути. Хотя мне и говорили, что для выздоровления врача не требуется, все же Кузен, который нашел меня в этом состоянии на следующий день, настоял на вызове врача и после долгих поисков привел ко мне своего. Этот последний, молодой и очень вдумчивый, начал меня лечить и лечил промываниями, примочками и отварами из трав на французский манер. Хотя я и чувствую себя теперь хорошо, все же не могу освободиться от мысли, что немецкие лекарства меня быстрее подняли бы на ноги... И поскольку я тем самым здесь уже акклиматизировался, то у меня уже есть гарантия, обладая которой я могу остаться в Париже сколько захочу и пока мне хорошо... То, что пришлось за эту неделю упустить, — это открывшийся здесь несколько дней назад английский театр, где позавчера (и сегодня — повторно) ставили «Гамлета» с участием знаменитого Кембла. Раумер, который особенно углубился в изучение театра, там был...

499

170 (562). ГЕГЕЛЬ-ЖЕН E

Париж, 19 сентября [1827 г.]

...Пожалуй, никогда нельзя беззаботно полагать или быть совершенно уверенным в том, что письма доходят до места вовремя, для меня же это двойная забота оттого, что мне хорошо известна твоя щепетильность и беспокойный характер в этом отношении. Но эти вещи, как и мое нездоровье, относятся к тому множеству случайностей, которым мы подвержены и с которыми приходится считаться...

С тех пор я опять много ходил, ездил, смотрел, но решительно оберегал себя от всякого перенапряжения. Расстояния здесь очень велики. Когда ближе знакомишься с парижскими улицами, то суматоха на них начинает надоедать. Всюду одинаковые толпы людей, множество набитых товарами магазинов и т. п. Та же однообразность, что и в Берлине, только несколько иного рода. Я познакомился с некоторыми учеными и посетил библиотеку рукописей. Она, несомненно, богатейшая в Европе. В пятницу я должен присутствовать на одном заседании института, на которое меня пригласил Абель Ремюза (Académie des inscriptions [Академия надписей]) '... Я много читал и штудировал совершенно независимо от моей болезни. Я намеревался что-нибудь написать в Париже, чтобы целесообразно использовать мое пребывание здесь, однако вскоре оставил эту мысль. В остальном же чтение книг с целью ознакомления с состоянием умов во Франции не прошло бесследно. Много мест здесь я осмотрел ради их достопримечательности, например площадь Бастилии, Гревскую площадь, на которой был казнен Людовик XVI, и т. д. Я прочитал одну книгу по истории Французской революции2 (пожалуй, лучшую из существующих) ; все это приобретает более зримые черты, когда видишь собственными глазами эти площади, улицы, дома. Театр я вообще оставил на несколько дней, и, признаться, к нему меня не очень тянет. Вчера я смотрел «Отелло» в исполнении английской труппы. Мисс Смитсон исполняла роль Дезде-

500

моны. Это — исполнение совершенно особого рода, полностью расходящееся с принятой у нас манерой исполнения. Пение имеет все же некое всеобщее мерило, и всякое отклонение, конечно, тоже относится к манере, однако главное — большее или меньшее совершенство. А в театре бросается в глаза прежде всего момент национального, и к этому надо сначала привыкнуть, это надо прежде признать, чтобы затем иметь основание утверждать, нравится это или нет. Такая страстность, такая дикция и декламация не пришли бы в голову ни одному немецкому актеру, ни немецкой публике. Это, разумеется, трудно описать. То, что чаще всего бросается в глаза, — это как бы сдерживаемое в глубине медлительное, торжественное, похожее на рычание (как рычание львов или тигров) звучание голосов и речи, а потом вновь извергание слогов наподобие треска. Это в какой-то мере коренится в природе английского языка, но и здесь часто говорят очень быстро, кричат до боли и т. д. Я понимал почти все, так как читал пьесу слово за словом в книжечке, которую держал в руках.

Что особенно бросается в глаза — это чрезмерная разработанность мышц губ и щек — кривлянье и гримасничанье, которые выглядят отвратительно. Но все в целом представляет собой новое, примечательное зрелище, во всяком случае это высокое и основательное развитие искусства, смелость, свобода и углубление, к которым мы не привыкли и которые у нас являются лишь поводом для карикатур. Я, наверное, посмотрю все это еще несколько раз.

Четверг, 20 сентября.

Предыдущий текст я написал вчера до обеда. В 10 часов я поехал в Сен-Дени и Монморанси вместе с Раумером и его компанией. Там знаменитый собор, усыпальница французских королей. Внутри он был обит черной материей в знак траура, так как вчера здесь кого-то отпевали. В Монморанси есть поместье, называемое Эрмитажем, где одно время жил Руссо. Здесь много мелких реликвий, оставшихся от него, в том числе куст розы, посаженный им. Из-за этого

501

место посещается многими как бы паломниками, причем едут на ослах, что проделал и я сам. Моиморанси расположен на высоком месте, но за ним еще большие возвышения. Отсюда до Парижа два часа пути, виден Монмартр и большие, богатые, усыпанные деревнями и домами равнины. Вокруг Парижа красиво, плодородный, разнообразный ландшафт, не удивительно, что парижане проводят за городом так много времени. Сегодня вечером я иду в итальянскую оперу слушать знаменитую Пезаропи. До обеда пойду смотреть картинную галерею в Лувре.

Ничего не написал еще тебе о том, как здесь одеваются женщины. Одежда их, должен сказать, очень простая, и я не заметил ничего такого, что ее отличало бы от одежды берлинских женщин. Конечно, я не видел еще haute société [высшего света], но в театрах достаточно много людей с положением. Шляпы, которые я вижу всюду, соломенные, почти все они с белой лентой, длинной, накрахмаленной и выступающей в сторону. Поля, разумеется, круглые, однако на более роскошных шляпах водружают цветы и вообще все что можно... Теперь несколько слов относительно того, что ты мне написала. В день рождения Иммануила он, видно, вспомнил о моей любви к нему и о моих напоминаниях и пожеланиях, чтобы он и впредь был молодцом и прилежным мальчиком. Письмо от Гёте я получил3.

...Постепенно наступает время думать о сроке и способе моего отъезда из Парижа. Длительное путешествие в дилижансах и скорых экипажах далось мне тяжело, и я думаю о них неохотно. Мне в высшей степени приятно, что Кузен поедет со мной через Брюссель, он едет со мной до Кёльна, chose convenue [мы уже твердо договорились]. Оттуда рукой подать до Касселя, а из Касселя — прямо в Берлин... Когда я вернусь, мы будем говорить только по-французски.

21 сентября.

Вчера я смотрел «Ромео и Джульетту» в постановке английской труппы. Джульетта была хороша, но не на самом высоком уровне, как, например, госпожа Кре-

502

лингер. Кэмбл, игравший Ромео, в первых четырех действиях был совершеннейшей посредственностью, в последнем же действии — чудовищным и безумным. Теперь я увидел английское неистовство во всем его блеске. Просто диву даешься, как они извращают Шекспира. В последнем действии, когда Джульетта просыпается, а Ромео еще жив, хотя уже принял яд, разыгрывается сцена, в которой оба они выходят из себя от безумства и гнуснейшим образом неистовствуют. Точно так же они извратили сцену первой встречи Ромео с Джульеттой. Получается, будто он любит ее уже заранее, присаживается на кресло около нее, прежде чем заговорить с ней, а когда няня их прерывает, Меркуцио начинает с ней свои шуточки, чтобы те могли подольше поговорить друг с другом.

Я не мог бывать во Французском театре так часто, как первоначально намеревался. Маленькие пьесы очень милы, но я быстро ими пресытился. Это развлекательные вещицы, которые быстро улетучиваются из головы. Мадемуазель Марс теперь играет только в «Эмилии», в которой я ее уже видел. Пезарони пела вчера, но мы предпочли англичан, которые играют поблизости (в Одеоне), 171 (563). ГЕГЕЛЬ-ЖЕНЕ

Париж, 26 сентября (18)27

...Мы решили выехать приблизительно в следующий понедельник, но это дело нельзя доверять Кузену. Если даже мы уже десять раз сказали друг другу — convenu договорились], то все равно все начинается заново. С моим здоровьем все в полном порядке. Я аккуратно, как благоразумный немец, обедаю в час или в половине второго, но умеренно. Парижские порядки или, вернее, беспорядки идут еще со времен революции, которая в этом смысле еще в полном разгаре. Об английском театре я писал тебе в последний раз. На следующий день я был во французской опере, а еще через день — в итальянской и, наконец, в Большой французской опере и на балете. Но как мне все это описать! Голоса

503

описывать невозможно. Во французской опере или мелодраме (в Одеоне) поет госпожа Шютц, у которой сильный и превосходный голос (в роли Танкреда), она хорошо играет, у нее приятная внешность и держится она свободно. Если при силе ее голоса у нее еще будет гибкость, мягкость и школа, она станет первоклассной певицей. У госпожи Гарсия в итальянской опере чистый, не очень сильный, но хорошо поставленный глубокий голос. Но что мне сказать о госпоже Пезарони (Тебальдо)? Маленького роста, почти сутулая, лицом — точь-в-точь жена доктора Хейзе с той лишь разницей, что она не одноглазая. Зато в некоторых пассажах она отвратительно вытягивает рот набок, голос ее несколько скрипуч, но у него такая сила, такой металлический тембр как низких, так и высоких тонов, что нельзя ей не изумляться. Считают, что она своими данными наиболее близка из живущих сейчас певиц — Каталани. Но она, конечно, еще далека от нее. Во французской опере лучший бас — Дериви. Помимо названных нет ничего примечательного, но они не безнадежны. Посредственны, но не плохи... Здешняя публика очень доброжелательна. Особенно когда на сцене разыгрываются моральные или душещипательные эпизоды, они приводят публику в волнение и она дарит много аплодисментов даже тогда, когда певицы или артисты больше ничем их не заслужили. Чистая музыка «Эдипа в Колоне» все еще нравится и так же чисто исполняется, сейчас ставят почти только эту оперу. Для приезжих — большое неудобство, так как многие недели подряд, особенно в такое время года, ставится одно и то же. В Большую оперу трудно попасть. Там начинаются спектакли в 8 и в 12 еще не кончаются. Сначала дают Эдипа в трех актах, затем — балет в трех актах. Зал набит битком.

Что мне сказать о балете? Здесь превратили в балет сюжет, который ни одному человеку и в голову не приходил, сюжет, связанный с сомнамбулой. В первом акте танцуют с различными выкрутасами, но тут есть и действие; грацию, жизнерадостность, подвижность можно видеть в игре кордебалета. Во втором акте че-

504

рез окно, по лестнице вступает в комнату некоего господина сомнамбула с лампой в руке и, помолившись на коленях, ложится. (Французы вокруг меня говорили, что она, наверное, протестантка, потому что она молится не в церкви; протестантские церкви здесь официально называют «храмами».) Господин из чувства благоговения выходит через то же окно и оставляет ее одну, а публика в это время сильно аплодирует, одобряя его добродетельное поведение. Третий акт начинается с негодования жениха сомнамбулы, который возмущен тем, что нашел ее спящую в апартаментах господина. Этот последний объясняет ему и всем, что она пришла в его комнату как сомнамбула. Но его не хотят ни слушать, ни понять. И вот она еще раз появляется на крыше с лампадой в руках и поднимается вверх по полуразрушенной, опасной стене. Все завершается примирением. В последних двух актах уже не танцуют, но с большой грацией и живостью исполняют пантомимы, не всегда, кстати, понятные.

Вчера я был в Сен-Клу. Это красивая местность, на берегу Сены, изгибы которой здесь образуют почти кольцо, окаймленное откосами, покрытыми виноградниками; перед глазами Париж со своими красивыми башнями, куполами и бесчисленными домами.

Почти все дни я провожу с Кузеном. Но режим дня, к которому я вернулся после болезни, мешает нам встречаться еще чаще. После болезни я придерживаюсь правил немецкой кухни и обедаю в час дня, а он — в пять часов...

Сегодня отвратительная погода, хотелось бы, чтобы в пути нас сопровождала хорошая, но при всем том я был бы искренне рад оказаться вновь у нас в по-настоящему теплой комнате (здешние комнаты имеют большей частью кирпичные полы)...

172 (564). ГЕГЕЛЬ — ЖЕНЕ

Париж, 30 сентября (18)27 г.

Дорогая моя, тщетно ждал я в четверг и в последующие дни письма от тебя. Но надеюсь, что ты не пи-

505

сала, думая, что письмо твое может не застать уже меня в Париже. Я не стану теряться в ненужных догадках и просто буду считать, что все вы в добром здравии... Наш (т. е. Кузена π мой) отъезд назначен на завтра или послезавтра. Наши паспорта уже готовы. Я бы хотел застать на почте в Брюсселе письмо от тебя.

Из здешних моих дел рассказывать можно только о театре. Не стану более подробно рассказывать тебе о том, как я присутствовал на одном заседании Академии наук, видел там физиономии знаменитых ученых, с некоторыми из них беседовал, других искал, но найти не мог, как я занимался в библиотеке, где сейчас начались отпуска и в связи с этим сделан перерыв в работе. Должен только сказать, что все эти успешные и безуспешные встречи, случаи, когда почти уже все сделано для той или иной цели, но последняя все же не достигается только из-за каких-то непредвиденных событий, отнимают очень много времени. В театре я с тех пор смотрел в основном два представления. Одно — «Семирамида» Россини в итальянском театре, где вновь пела Пезарони (Нпньяс) и синьора Блазис (Семирамиду). Опера превосходна во всех отношениях — великолепно исполнение, как великолепна и сама музыка. Весьма печально, что в Берлине считают россиииевской только такую вещь, как «Итальянка в Алжире», пли выдают ее за таковую. Я понимаю, что в Берлине немногое поставишь. Был очень рад еще раз слушать синьору Пезарони. Она не только великолепно поет, но и играет очень тепло, живо и с пониманием. Однако французское драматическое искусство во всем его величии я увидел вчера в постановке «Тартюфа» и «Валерии» (у нас она называется «Слепая Эмилия»). В обеих вещах играла мадемуазель Марс. Ею можно только восхищаться. Спокойная осанка воспитанной женщины, которая, несмотря на свой возраст, выглядит еще, особенно en face, очень хорошо со своими подвижными красивыми глазами. Голос ее совершенно чистый, выражение всегда правильное, разумное, а где надо — полное чувства, особенно в «Эмилии», где едва ли у кого глаза были сухи. У нее взгляд открытый,

506

не такой неподвижный, как у Мюллер, она движет и веки, глазные же яблоки — лишь немного. Она очень трогательна и точно передает истинный смысл роли, ее внутреннюю осмысленность. Представление много раз мешали смотреть многочисленные «пет»! из-за того, что многие то кашляли, то чихали, то вздыхали. Только по игре Марс я сумел понять, что «Тартюф» — комедия и почему он — комедия. Роль Тартюфа отлично исполнил Мишло. Хорошо играли также Оргона, характер которого в основном должен быть комическим, во всяком случае не должен быть просто глупым. Служанка благодаря игре актрисы становится тут одним из ведущих персонажей. В «Валерии» все роли превосходны и артисты сделали все для того, чтобы пьеса глубоко запечатлелась. Как же наша критическая свора изрыгает вечно ругательства в адрес Скриба, автора «Валерии»?

Вчера я был в Версале и осматривал собранные там сокровища, а также большой и малый Трианон. Они меблированы, версальский же замок — нет. Поэтому можно увидеть только великолепие его дверей, стен, потолков и стенных росписей, причем последние совершенно новые и посредственные. Парки устроены в старо-французском стиле: широкие площадки, обсаженные стриженым кустарником, маленькие рощицы, различные боковые сооружения из фонтанов, статуй, колоннад и т. д. Число мраморных статуй в парке доходит до 130, оранжерея просто поразительна, самое старое дерево посажено в 1420 году. Около обоих Трпанонов — английский парк, очень милый, но и здесь есть фокусы в виде искусственных скал и швейцарских домиков. Особенно увлекаются фонтанами, но мы их, правда, не видели, увидели же лишь множество нептунов, тритонов, лягушек и т. д.

По возвращении с этой экскурсии Кузен вручает мне твое долгожданное письмо, где ты пишешь о моей болезни и своем беспокойстве... Иммануил спрашивает, из-за чего я заболел? Он ведь должен знать, что я уже не такой маленький сорви-голова, как он, но уже старый папа и хочу дожить до глубокой старости и быть здоровым для того в первую очередь, чтобы растить

507

его и его брата и внести в это свой вклад, и для того еще, чтобы как можно дольше делить с тобой, моя дорогая, удовлетворение исполнившимися надеждами, о которых мы недавно напомнили ему в день его рождения...

Ты замечаешь, что я пишу тебе из Парижа не так горячо и не с таким воодушевлением, как из Вены, и что ты об этом уже говорила моим друзьям. Очень может быть. Но ведь все то, что я пишу, — очень бегло, и чувствуется, что обо всем этом можно было бы писать гораздо больше. Ты должна учесть и то, что я потерял много времени из-за болезни и что всего так много и здесь такие расстояния, что нужно быть физически очень крепким, чтобы суметь все это охватить, и очень важно пребывать здесь значительно дольше, чтобы ознакомиться со всем этим и проникнуться им более основательно. Почва тут благодатная, но необходимо несколько недель только для того, чтобы выйти из оцепенения и привыкнуть ко всему этому блеску и разнообразию. Сегодня, например, мы ходили смотреть одну бойню. В каком городе мира я бы еще решился посетить бойню? Но эта — одна из тех достопримечательностей Парижа, которыми он обязан Наполеону, как и сотнями других великих творений... Затем мы были на Монмартре, откуда можно обозреть все богатство домов и плодородные, великолепные, полные жизни ландшафты, окружающие Париж. Был я и во дворце Палаты депутатов. До этого мы увидели Биржу, сооруженную Наполеоном. Прямо храм! В половине шестого я ужинал вместе с Кузеном и Форьелем (издателем греческих песен, которые переведены и на немецкий язык). Несколько дней назад я обедал вместе с Минье, Тьером, Мустоксидисом, Форьелем и другими. Короче говоря, в Париже надо провести полгода, чтобы как следует ознакомиться со всем тем, что вызывает истинный интерес, и, привыкнув, утратить интерес ко всему тому, что сразу бросается в глаза и кажется достойным вниманием. Кузен часто меня высмеивал за то, что я хотел что-нибудь посмотреть, руководствуясь совестью путешественника и книжкой «Manuel des Etrangers») «Руководство для иностранцев»].

508

173 (565). ГЕГЕЛЬ - ЖЕНЕ

Брюссель, 7 октября 1827 г.

Итак, я в Брюсселе, в доме моего друга господина ван Герта, и держу в руках перо, только что очиненное за один миг, одним движением госпожой Герт. Ты видишь — мои слова о том, что я собираюсь покинуть Париж, были серьезны, а ты в письме, которое только что принесли из почты по моей просьбе, выражаешь сомнение в том, что это произойдет так скоро...

[...] В Брюгге я видел весьма ценные, великолепные оригинальные произведения Ван-Дейка и Хемлинга и не могу нарадоваться тому, что имел счастье их созерцать. Там я видел «Марию с младенцем» — мраморную скульптуру работы Микеланджело '. Чего только нет в этих Нидерландах! Во всей Германии и Франции нет ни одного произведения Микеланджело, а в Нидерландах есть этот созданный им великолепный образ Марии, совершенно своеобразный в своей торжественной возвышенности и превосходно выполненный, и еще большая по размерам бессмертная скульптура, которую я видел в Бреде четыре года назад. [...]