155 (494). Кузен—гегелю

Париж, 21 августа 1825 г.

Я пишу Вам, дорогой друг, с сердцем, раздираемым горем, После месяца, полного горестных сомнений и неясности, я получил наконец достоверное известие, что С[анта] Р[озы] уже нет в живых. Он погиб, пытаясь подать пример малодушным, которые так и не пошли по его стопам. Вы знаете, как я любил С[анта] Р[озу] '. О Гегель, я потерял то, чего никогда уже не найду в своей жизни: интимное и глубинное соединение двух качеств, которые я так ценю, — нежности и силы. Извините, что я не продолжаю, но если я начну говорить о нем, то уже не смогу рассказать Вам о других вещах, а я ведь хочу написать Вам обо всем, что произошло с тех пор, как мы с Вами расстались.

Проезжая через Лейпциг, я отдал распоряжение представителю моего издателя переслать Вам экземпляр изданных мной сочинений Декарта. Выполнил ли он мое поручение? Я также велел ему переслать другой экземпляр того же издания господину фон Хеннингу, которому я написал из Фульды письмо с тысячами благодарностей за то, что он сделал для меня в Берлине, и с просьбой передать от меня привет его милой супруге, господину и госпоже Форстер2 и господину Мпшле. Я очень боюсь, что госпожа Хесс не сохранила моей записки, и очень Вас прошу быть посредником между мной, господином фон Хеннингом и его друзьями.

В Веймаре я один раз встречался с Гёте, который принял меня благодаря Вам, хотя и был болен. Я был очень тронут

475

и признателен Вам за это. Во Франкфурте я попытался найти Каровэ, который очень привязан к Вам, хотя немного и расходится с Вами в связи с Вашим философским методом. Можно обладать более широким и более твердым интеллектом, но вряд ли можно быть более честным и иметь более чистую душу, чем он. Я его искренне люблю. Во Франкфурте я встретил господина фон Рейнхардта, который окружил меня заботой, как и Хуманн в Страсбурге, который сообщил мне сведения такого рода, что я направился в Париж с уже принятым решением и твердым планом и всему этому следовал неукоснительно.

В Париже определенная часть публики приготовила мне восторженную встречу, от которой я отказался в основном вот из-за какого соображения. Дело в том, что всюду здесь я застал всеобщее возмущение против Пруссии. Высказывали пожелание, чтобы я разразился памфлетом против Пруссии и ее полиции. Несомненно, я не испытываю любви к этой полиции; но поскольку мой гнев был несколько смягчен уже в Берлине, я решил не подогревать страсти в Париже, находясь за триста миль от опасности. Я оставался невозмутимым, свободным в своих решениях, принимая их согласно моим принципам и привычкам, но без всякой поспешности. Я даже отважился как-то утверждать, что жизнь в Берлине была вполне сносной, и это вызвало громкие голоса, особенно одного пруссака, человека не без таланта, пожалуй, но сварливого и злобного, который был бы восхищен, если бы я поднял на смех весь Берлин. В заключение всего этого я в течение пятнадцати дней изумлял своим поведением здешних любителей скандалов и вызывал у них недовольство. Потом все это прошло, как все, впрочем, проходит в Париже.

Теперь Вы уже понимаете, что мои истинные друзья — Юманн и Руайе Коллар одобрили мое поведение, а вместе с ними небольшое число людей, находящихся в оппозиции; публика поняла мое поведение в целом, если не считать интриганов и сплетников, а также некоторых незадачливых друзей, тех, что с некоторых пор ищут повод для осуждения меня и для предательства, — это публика, которая не останавливается ни перед чем. Все это доказало две вещи, именно, что я неизменно придерживался принципа свободы в своем поведении и что никому не удалось вовлечь меня в какие-либо сумасбродные действия. Те, кто своими доносами вызвал эти преследования, и те, кто надеялся спекулировать на моих неприятностях, были обескуражены моей твердостью и умеренностью моего отношения ко всему этому. Вообще же мое положение почти близко к такому, какое Вы бы пожелали для меня в моей стране, и, надеюсь, Вы одобрите, мой мудрый друг, мои принципы, хотя они и гораздо менее зрелые, чем Ваши.

Что касается правительственных кругов, то я должен сказать Вам, что они были довольны линией моего поведения как там, так и здесь. Господин де Дама меня правильно понял и одобрил. Он дошел даже до того, что стал хлопотать перед

476

одним из своих коллег, чтобы в ближайшее время, когда возобновятся занятия (теперь ведь у нас каникулы), я смог приступить к работе на факультете, что, как Вы знаете, является моей мечтой. Если бы это осуществилось, что, по всей видимости, и произойдет, я бы работал, как прежде. И это все, что мне нужно в данный момент. Но можете ли Вы поверить, что господин де Дама до сих пор не смог заполучить копии моего допроса? Ему писали много приятных слов относительно меня, но протокола допроса все не присылают. Я на этом настаиваю и буду настаивать. Но я подозреваю, что обычная неповоротливость вашего министра пропорциональна моему терпению. Как Вы знаете, французское правительство сделало решительное заявление относительно меня в «Moniteur», что вернуло мне мое прежнее положение, и это пока все. Между нами, я должен добавить, что господин де Дама предложил мне свои услуги, от которых я отказался, но это показывает его доброжелательность по отношению ко мне. Подождем, что будет дальше, не будем забегать вперед.

До свидания, мой дорогой друг, мне остается еще просить Вас передать приветы любезной госпоже Гегель и нашему мечтательному другу Блоху.

В. К.