146 (471). Гёте—гегелю

Ваше благородие!

Память о Вас, которую я всегда храню свежей и живой, превратилась во вполне реальный Ваш образ, когда известная Вам дама ' в светлом расположении духа вернулась из Берлина, так что я не могу не представиться Вам многими сторонами. Еще я должен благодарить Вас за присланные мне важные книги 2; к сожалению, сейчас я отвлекся в сторону от соответствующих глав, так что использование книг мне еще предстоит.

Так как Ваше Высокоблагородие одобряет основное направление моего образа мыслей, то это еще больше укрепляет меня в нем, и надеюсь, что для меня есть в этом польза сразу с не-

448

скольких сторон, и если не для всего целого, то по крайней мере для моей души. Все, что я еще способен совершить, да примыкает к тому, что Вы уже основали и теперь строите.

Сохраните любезную и давнюю благосклонность ко мне и поверьте, что она постоянно доставляет мне радость как один из прекрасных цветов все еще расцветающей весны моей души.

Преданный Вам

И. В. Гёте Веймар, 3 мая 1824 г.

747 (479). ГЕГЕЛЬ — ЖЕНЕ

Вена, 21 сентября (1824 г.)

Доброе утро, любовь моя! Я в Вене, да, да, в Вене. Как жаль, что тебя здесь нет рядом со мной [...] До тех пор пока у меня будут деньги на итальянскую оперу и на обратный путь, я останусь в Вене! После того как я послушал оперу и посмотрел па-де-де в исполнении двух парижан (у них все так же хорошо, как и у берлинцев, за исключением того, что берлинские балерины делают только прямой, а парижанки тупой угол), я отправился домой, где застал, к нашему обоюдному удовольствию, Лилли и Кле1"ш (молодая жена Партея была нездорова и не вышла). Это мне очень приятно, они еще будут здесь целую неделю, и мы условились ездить вместе. Они крайне удивились, узнав, что я иду из итальянской оперы. Сами они последние три дня проводили вечера в кукольном театре и на немецких спектаклях и еще не видели итальянскую оперу! И не слышали! Завтра утром схожу в Бельведер (Императорская картинная галерея) и на почту за твоим письмом, а там — на таможню, уладить дела, связанные с паспортом для отъезда.

(в полдень)

Сегодня утром был в церкви св. Стефана, затем пошел в Императорскую картинную галерею. Какое богатство, какие сокровища! Сегодня я едва успел сделать беглый обзор. Для того чтобы как следует смотреть, нужно посвятить целый день! Вечером пойду в итальянскую оперу, а сейчас — обедать...

15 Зак. 1333 449

Вена, в четверг утром, 23 сентября (1824 г.)

... Теперь расскажу тебе, какой образ жизни я веду в Вене. В нем пока лишь три раздела: картинная галерея, итальянская опера и попутно внешний вид Вены. Что касается картинной галереи, я был там позавчера утром, вчера утром и вечером и снова сегодня. Однако специально о ней говорить еще не могу, это предмет длинного разговора; я только что стал ориентироваться и видел великолепные вещи. А итальянская опера! В понедельник я слушал «Дораличе» Меркаданте, позавчера — «Отелло» Россини, а вчера — его же «Зельмиру»! Правда, первая сцепа «Зельмиры» нас несколько разочаровала. Певцы и певицы были такой школы, силы и чистоты голоса и мастерства, что ты можешь иметь о них представление лишь в том случае, если я назову тебе Каталани и мадам Мильдер. Позавчера выступила мадам Фодор. Какая школа, возвышенность исполнения, нежность, выразительность, вкус! Это — великолепная артистка! Хотя у нее и превосходный голос, все же иногда заметно, что он несколько ослаб; но поет она так, что это подчеркивание нежного и тонкого кажется намеренным и на своем месте. Моему любимцу Рубпнп и Донцеллп — отличный баритон — пришлось в тот вечер петь столько, сколько Бадеру в «Олимпии» 1. Позавчера и вчера выступал вызвавший больше всех восхищение и больше всех приветствуемый Давид, ведущий тенор, обладающий великолепным, сильным и могучим голосом — на высоких тонах фальцет, но брал он их с такой легкостью, с таким переходом, что казалось, что ему это ничего не стоит. Затем великолепный бас Лаблаш, потом Боттичелли, Чинтимарра, два замечательных басиста и синьора Дарданелли, выступавшая вчера. По сравнению с металлическим звучанием этих голосов, особенно мужских, звучание всех голосов в Берлине, как всегда за исключением Мильдер, конечно, имеет в себе что-то грубое, шероховатое, нечистое, какую-то слабость, как пиво но сравнению с прозрачным, золотистым, искристым вином — искристым, повторяю, вином, — никако-

450

го изъяна в пении и передаче тонов, и это не выученный урок, в исполнение вложена вся личность исполнителя. Певцы, и госпожа Фодор в особенности, сами создают и воспроизводят выразительность и колоратуру. Это художники, настоящие композиторы, такие же, как тот, кто написал музыку оперы. Синьора Эккерлин (чей красивый и великолепный голос мне напомнил в первую очередь голос мадам Мильдер) как немка не смогла переложить свою душу на крылья песни и искренне отдаться мелодии; она уже теперь достигла бы большего, если бы обладала волевой энергией. Однако мысленно перехожу к Мильдер и категорически велю тебе передать ей от меня привет и мою горячую признательность за ее наказ поехать в Вену, чтобы послушать итальянскую оперу и увидеть Фольксгартен. Последнее относится к внешней стороне Вены.

Вообще же эти итальянцы приехали сюда только на лето. Арендатор театра заключил договор с венецианским и неаполитанским оперными театрами лишь на зимний сезон. Ты только представь себе, что здесь находится вся итальянская оперная элита, Клейн и Партей вряд ли могут слушать что-нибудь лучше, а последний и в Италии не слышал ничего подобного.

О внешнем виде Вены не могу пока ничего сказать, так как еще не огляделся. До сих пор я оставался в центре, т. е. в Вене без пригородов. Улица, на которой я живу, Кернтнерштрасе, похожа на Кёнигштрасе, но ее вряд ли можно назвать прямой. Громадные дворцы, но узкие улочки, и если бы венские улицы росли так, как наши Линденштрасе, Лейпцигерштрасе и Вильгельмштрасе, то они, конечно, стали бы красивыми. Вообще же я не обнаружил красивой архитектуры. Венский бург похож на Дрезденский замок — трудно понять, где фасад; год назад построены новые ворота и храм Тесея — в стиле нашей Гауптвахты. Далее Фольксгартен, куда я пошел вместе с Лилли по совету госпожи Мильдер. В остальном же можно сказать, что между городом и пригородами (которые не связаны и не составляют одного единого города, как Берлин) очень милые аллеи для прогулок, зеленые,

15

*

451

свежие, а не осеннего вида, как в Берлине. В Пратере и Аугартене еще не был. В первую очередь нужно заняться искусством.

148 (480). ГЕГЕЛЬ—ЖЕНЕ

Вена, суббота 25 сентября (1824 г.)

... За это время я вновь слушал и видел многое и продолжаю, как и прежде, подробно рассказывать тебе

обо всем...

В письме, написанном утром в четверг, я остановился на том, что видел зоологическое собрание, хорошо размещенное и богатое. Все надзиратели поддерживают связь с берлинскими профессорами, и, когда я заявил, что принадлежу к их числу, меня приняли очень дружески, как коллегу. Вообще все здешние надзиратели — народ очень приятный и обязательный, поистине порядочные и знающие люди. Около середины дня я был на маневрах, на которые пошел потому, что там присутствовал император со всей своей семьей, только нельзя было подойти близко. Было неисчислимое количество народу. Однако вскоре император кончил маневры, и единственным моим «приобретением» оказалась усталость от многочасовой ходьбы: ведь я и без того целый день на ногах — или хожу, или стою — и сижу лишь по утрам, когда пишу тебе письма, и вечером в театре. Так как позавчера не было итальянского театра, а был лишь балет-пантомима, я пошел смотреть всемирно известный театр кукол, т. е. был в Леопольдштатском театре. Итак, теперь я увидел также и это мировое чудо. Вообще нетрудно дать тебе общее представление о нем. Главное лицо теперь — господин Игнац Шустер; пьесы, в которых он играет, следующие: «Фальшивая примадонна», «Театральные шляпы», я же видел «Злую Лизу». Таким образом, нет никаких исключительных, своеобразных, нет и грубо комических вещей. Шустер не обычный низкий комик, как Карл, которого ты видела в Мюнхене, он скорее напоминает Герна, с такой же силой, как он, маленький, горбатый человек, как Кестер. Сама пьеса была сентиментальной, морально хилой. Остальные актеры и

452

актрисы были гораздо менее подвижными и более скучными, чем заурядные артисты и актрисы в Берлине. Пьеса длилась около часа, затем последовала пантомима с музыкой: вечная история Арлекина и Коломбины. Тут я увидел, наконец, всю эту историю со всеми ее деталями. Это целое переплетение забавных дурачеств: уличные песенки, танцевальная музыка, все это шумит и неистовствует в течение трех четвертей часа без остановки и без отдыха. Это представление очень меня развлекло — больше, чем первая драма. У меня просто не было времени смеяться, потому что непрерывно и быстро появляется что-то новое, и все выглядит очень потешно и умело. Были и балетные номера, но не вытягивание ног, а одни прыжки — короче говоря, я добрался домой только в 11 часов в веселом настроении.

Лишь вчера до полудня мне удалось побывать в нескольких церквах, затем я посмотрел собранные эрцгерцогом Карлом рисунки и эстампы. Директор почти все время сопровождал меня. Мне, естественно, пришлось осмотреть лишь некоторые экспонаты (одних только гравюр—свыше 150000). Я пробежал папку с рисунками Микеланджело, шествие Мантеньи (ты его видела однажды у тайного советника Шульца). То, что у нас собирают с трудом, что у нас неполно, о чем пишут большие сочинения, все это здесь находится в изобилии. Я посмотрел также папки с рисунками Мартина Шёна и некоторых других.

Потом я посмотрел Императорский парк и оранжереи около Бурга, вошел и вышел через своего рода подземный ход, через который ежедневно проходит император, проводящий несколько часов пополудни в своем парке. Что касается цветов (я видел там только георгины и алтеи), то они довольно незначительные: на Пфаленинзель все это совсем иначе1.

Пополудни я снова провел несколько часов в Бельведере, а потом посмотрел «Фигаро» Россини. Какой великолепный Фигаро этот Лаблаш, госпожа Фодор — какая Розина! Это превосходнейшая певица! Какая красота, задушевность, мастерство, свободное владение голосом и вкус в пении. А этот превосходный

453

Лаблаш — какой бас! И какой жизнерадостный и свободный в своем комизме, всегда и всюду — ничего низкопробного, ничего вульгарного. Когда поет весь хор и оркестр играет во всю свою мощь, то его все равно слышно так, как если бы он пел соло, и все это — безо всякого напряжения, без крика и крикливых тонов. Амброджи и в роли доктора Бартоло очень хорош, появился какой-то новый певец — да Франко и еще целая куча других — частью отличнейших, частью безукоризненных, частью просто хороших. Но какое участие принимали во всем этом мы — публика! Трем или четырем артистам аплодировали уже при первом выходе, потом аплодировали после каждого пассажа или кричали: браво, браво! И после каждой сцены аплодировали без конца. Певец кланяется и уходит, но аплодисменты продолжаются с неослабевающей силой, так что артистам аплодируют до изнеможения. Однако после окончания спектакля уже не вызывают и не выкрикивают. Партей и другие говорят, что такой постановки «Фигаро» и в самой Италии не увидишь. Я прочитал сегодня в одной венской театральной газете, что самые осведомленные люди сходятся на том, что на их памяти за последние пятьдесят лет такой итальянской труппы в Вене еще не бывало и, по всей вероятности, не будет в ближайшие пятьдесят лет. Семейство Партеев, после того как я затащил их туда, не пропустили ни одного спектакля и все в восторге, хотя и ругают музыку Россини, которая как музыка и на меня часто наводит скуку.

Сегодня в первой половине дня был 1) в Императорской библиотеке: 300000 томов в одном зале! 2) в Императорском казначействе — хранилище драгоценностей. Первый алмаз ценится в один миллион и т. п.; 3) антикварные вещи: видел блюдо с монетами, весом в 2055 дукатов! Словом, чтобы представить себе все это, надо побывать в Вене!

Сегодня вечером я, с удовольствием пойду к своему любимому Арлекину и к его дорогой — трогательно любимой и верной Коломбине. Завтра — постановка «Свадьбы Фигаро» Моцарта с участием Лаблаша, Фодор и Донцелли: что ты на это скажешь?..

454

149 (481). ГЕГЕЛЬ—ЖЕНЕ

В понедельник утром, 27 сентября (1824 г.)

...Хорошая погода уже кончилась, но прекрасные дни в Аранхуэсе еще не совсем кончились, так как я здесь буду еще несколько дней. Но для того чтобы осмыслить все это и то, что я уже знаю, понадобится больше чем несколько недель. Сегодня утром уезжают Клейны. Хотя и было мало возможности быть мне с ними вместе, мы все же довольно часто встречались за столом, и такое соседство было приятно.

Возвращаясь к описанию моих дел, я должен сказать, что, наконец, в субботу пополудни был в Пратере, где необходимо бывать каждому, кто желает увидеть Вену. Это лес наподобие нашего Тиргартена, прорезанный аллеями, вообще же там нет никаких сооружений. Разница в том, что здесь земля больше покрыта травой, много больших и свободных зеленых пространств, а аллеи шире. Кругом разбросано несчетное количество «генгеток» ', но не так, как наши беседки или садовые сторожки, а в стиле Моабита или Панкова2...

После Пратера я пошел в Леопольдштатский театр. Здесь сначала показали небольшую пьеску, в которой принимал участие Шустер в своей обычной манере купца не первой молодости вместе с молодой женщиной, как прежде. Потом посмотрел еще раз «Волшебную грушу». Если бы со мной могли быть мальчики, да и ты была бы достаточно молодой, чтобы позволить себе такое развлечение дважды, как я.

Но вот ночью начался страшный дождь, он шел все воскресенье и сегодня всю первую половину дня. Что же будет дальше? Я все же не теряю надежду. В воскресенье утром мне было приятно, что идет такой дождь: должен же я был хоть раз отдохнуть! Но после обеда, несмотря на плохую погоду, я направился в увеселительный сад и в Нусдорф. По дороге туда я увидел грушевое дерево — такое большое, каким только такое дерево может быть: после того как плоды уже были собраны, оно вновь расцвело. Я вкладываю в письмо лепестки — один для тебя, другой для тех, кто родом

455

отсюда: тем самым я хочу сказать им, что я ценю великолепие этого края. Что собой представляют увеселительный сад и Нусдорф, я теперь увидел и нашел

их прелестными...

Чтобы закончить письмо — где же был я вечером? Слушал «Свадьбу Фигаро» Моцарта. Клейны ради этого задержались здесь на воскресенье. И я должен признаться, что итальянские голоса имели немного возможностей развернуться при сдержанной музыке Моцарта, показать своп блистательные переходы, но вообще-то с каким совершенством они исполняют арии, дуэты, особенно речитативы! Последние, пожалуй, — совершенно естественное творчество только самих исполнителей! Какой Фигаро в исполнении Лаблаша! Фодор — отличная Сюзанна, однако для этой роли она могла бы быть чуть побольше и покрасивее. Синьора Дарданеллп играла графиню. На этот раз я сидел ближе к сцене, чем тогда, когда увидел ее впервые. Какая она красивая женщина, милая итальянская головка, какое спокойствие у нее, благородство в манере держаться и в игре, с очень красивой и милой осанкой: чуть не повторилась история с тобой, и я чуть не влюбился в эту женщину! Право, она и на самом деле очень мила. Донцеллп в роли графа очень уступал ей: такие ситуации для него невыгодны.

(Вторник, 28-го сентября)

Теперь я тебе коротко расскажу, что делал вчера. В первой половине дня смотрел собрание князя Лихтенштейна — великолепный дворец и чудеснейшие сокровища! Чего там только не было! Пополудни посмотрел собрание Черни, и в нем тоже есть некоторые великолепные вещи. Вечером я был в городском театре на более изысканном спектакле. Огромное здание было почти полно. На сцене я видел Аншютца, которого знал еще 25 лет назад. Он стал зрелым, отличным артистом. Остальные отчасти тоже хороши, но оставляют желать

лучшего.

Беру еще лист бумаги и попишу еще, хотя устал и измучился, писать же я хочу о том, как целый день ходил и стоял в галерее Эстергази в Шенбрунне, где

456

и обедал. Так как через полчаса предстоит итальянская опера, то не хочу больше пускаться в рассказы, скажу лишь, что вчера пополудни немного посветлело и сегодня здесь лучшая в мире погода, не слишком жарко и по всему видно, что такая погода удержится. В пятницу 1-го октября во мне шла внутренняя борьба между плотью и волей, мне хотелось отправиться к тебе. Но ведь ты мне разрешаешь оставаться тут подольше, все увидеть. Я в каком-то круговороте все посмотрел, все попробовал, проводил на ногах целые дни, и все же остается еще увидеть многое. Чтобы удержать в голове самое ценное π создать сокровищницу воспоминаний, я должен все увидеть еще раз. Итальянскую оперу я слушал, конечно, не только дважды. Но здешней прекрасной, бесконечно разнообразной и милой душе местностью я впервые насладился сегодня — и при каком чудесном солнечном свете...

Среда, 29 сентября.

Я, стало быть, начинаю там, где остановился вчера, чтобы не отстать: ведь в этом столь богатом мире материал растет сам собой. О том, как много нужно описывать, ты можешь догадаться по тому, что такая, например, картинная галерея, как те две, о которых я говорил — галереи князя Лихтенштейна и князя Эстергазп, вполне могла бы прославить целый город, и ради нее вполне можно было бы предпринять путешествие в сто миль. Обе эти галереи расположены в великолепных дворцах, окруженных уютным садом, с отличнейшим внешним видом. За мраморную лестницу во дворце князя Лихтенштейна император Франц готов был заплатить, кажется, 180 000 гульденов. Тут— ценнейшие памятники живописи, для обозрения которых публика имеет совершенно свободный доступ. Каждый из князей содержит при галерее по одному директору и по одному служителю, которому, правда, не надо платить чаевых, но я даю, так как от меня этим людям достается больше хлопот, чем от других: я ведь прихожу в галерею и днем, когда она закрыта, до обеда и после него, до 6 часов. Во всех других отношениях галереи устроены также весьма удобно. Надоб-

457

но 3—4 часа для беглого обхода в том случае, конечно, если не просто пробежать, но последовательно осмотреть наиболее ценные картины. Если же смотреть с передышкой, сидеть и глазеть на качающиеся головы фарфоровых идолов, то потребуются дни.

Но я должен описать тебе еще и Шенбрунн — замок и за ним парк. Он расположен на постепенно возвышающейся местности. Место свободное на всю ширину замка до самой высокой точки, увенчанной беседкой. Кругом — свободный обзор, великолепнейшая панорама, частично ограниченная холмами, отчасти виднеющимися вдали хребтами Штирии и Богемии, отчасти же безграничным горизонтом. Кругом — плодородные поля, деревни, замки, аллеи, тянущиеся в бесконечную даль. Такое расположение, собственно, и составляет всю красу Вены, так что лента Дуная добавляет лишь немногое. Вокруг города в первую очередь бросаются в глаза высокие валы — бастионы. Стоя на них, можно видеть гласис, т. е. ровную местность, видеть эти бастионы, места — прямо для игр детей. Зеленая поляна изрезана вдоль и поперек аллеями, а за ними видны пригороды — причудливая смена садов, дворцов, церквей, больших и маленьких строении, за чертой же города и окружающих его бастионов — картина сельской жизни.

Но я спешу дальше. Во вторник утром я смотрел собрание Эстергази, в обед был в Шепбрунне, где еще не успел посмотреть ни зверинец, ни ботанический сад, который, по рассказам, великолепен в своей пышности. После обеда опять смотрел собрание Эстергази, затем был в итальянском оперном театре — «Коррадино». Миловидная синьора Дарданелли и Давид, о, как они пели! Второе действие начинается секстетом и заканчивается дуэтом между ними—какой дуэт! Теперь я вполне понимаю, почему в Германии, особенно в Берлине, так поносят оперы Россини, ибо атлас — только для женщин, паштет из гусиной печени — только для ученых, а оперы Россини — только для итальянских голосов. Это не музыка, как таковая, а пение само по себе, которому должно быть подчинено все. Музыку, которая задумана просто как музыка, можно играть

458

на скрипке, на рояле и т. п., но музыку Россини можно исполнять только голосом, и лишь тогда она имеет смысл. Когда Давид и очаровательная Дарданелли поют вот так, вместе, тогда пусть кто-нибудь придет и начнет делать замечания по композиции! Я бы эту вещицу послушал еще раз. Здесь выступал новый бас, в комическом амплуа, из этой же породы был новый и в «Севильском цирюльнике», но большинство дам— немки. Я стараюсь сидеть по возможности на передних рядах и здесь оказался однажды рядом с каким-то не то турком, не то персом. Он приходит сюда каждый вечер и сидит всегда на одном и том же месте. Швейцар сказал мне, что это принц Ипсиланти, такого я не знаю. Я поздоровался с ним, он поблагодарил меня, приложив руку ко лбу и груди. Потом мы с ним вместе усердно аплодировали.

Вчера до обеда немного походил по делам, затем был в Королевской библиотеке, где хотел ознакомиться с эстампами. Это собрание (некоторые вещи из него принадлежат эрцгерцогу Карлу) включает в себя 300000 гравюр!!! Допустим, кто-то решил все это пересмотреть. Если он ознакомится за один день с тремястами, то для осмотра всего собрания потребуется три года! После обеда был в Бельведере, затем у г-на Русса, с которым мы ходили в обсерваторию, а потом уже пошел в итальянский театр слушать «Севильского цирюльника» вторично. У меня настолько уже испортился вкус, что «Фигаро» Россини доставляет бесконечно большее удовольствие, чем «Nozze» Моцарта, да и певцы в «Фигаро» играли и пели бесконечно более con amore [страстно]. Все это так великолепно, захватывающе, что просто не хочется уезжать из Вены!

Пятница, 1 октября (1824 г.).

Сегодня мои кости все еще напоминают мне о вчерашнем дне, ибо это был день непрерывной ходьбы. После часа, проведенного мной за письменным столом, в течение которого я общался с тобой (не побеседовав с тобой таким образом, я не могу выйти из дому!), я направился сначала в картинную галерею князя Лихтенштейна. Если бы я там побывал даже десять раз,459

и то не успел бы посмотреть все имеющиеся там сокровища. Я провел во дворце время до 12 часов, после чего был на Веринге: эта галерея находится от лихтенштейнской на расстоянии получаса ходьбы. Оттуда направился на поиски моего коллеги профессора здешней кафедры философии. Его зовут Рембольд. Он не так стар, как я, мой хороший земляк, кажется, знаком с моими трудами. Люди здесь, можно сказать, «застоявшиеся»: они не так легко меняют место, не пускаются в путешествия, как мы. Оттуда я направился в Аугартен обедать, по пути перейдя через один из рукавов Дуная. Обед очень вкусный и подешевле, чем в моей гостинице с ее обедом по меню, обедал с аппетитом и потом осмотрелся в Аугартене. Парк распланирован примерно как в Шенбрунне: широкие, красивые аллеи, деревья и кусты подрезаны и подстрижены под стенку, некоторые деревья подстрижены под веер, т. е. так, что кроны образуют диск, толщина которого не превышает толщину ствола, u люди гуляют не под деревьями, а между ними, над головами же у них всегда небо, сегодня такое голубое и красивое! Солнце уже стоит низко, от стен падают тени. В конце Аугартена открывается прекраснейший вид на равнину, кончающуюся холмами, до которых примерно час ходьбы. Она окаймлена Леопольдбергом и Каленбергом, и все это составляет красивейший ландшафт в чудном освещении. За такие виды можно нам тут позавидовать. Затем пошел в Пратер — лес такой, какой я очень люблю, с зеленой травой, без кустарников и зарослей между деревьями. Помимо бесчисленных столиков, кегельбанов, каруселей, помещений для отдыха я обнаружил несколько очень элегантно построенных павильонов-кафе (тут так и пишут — Kaffeh) и, наконец, после долгой ходьбы, чтобы немного отдохнуть, пошел в Леопольдштатский театр, где Шустер отлично играл роль магистра и вдобавок говорил на литературном немецком. После этого показали «Волшебную грушу», по окончании я смертельно усталый побрел домой, к ужину при великолепном лунном свете и отличной погоде, которая, впрочем, так все время и держится...

460

00.htm - glava40

150 (482). ГЕГЕЛЬ-ЖЕНЕ

Вена, 2 октября, в субботу вечером. 1824 г.]

Главное, что занимает сейчас все мои мысли, — это желание вновь быть вместе с тобой, моя дорогая. Все, что я должен был здесь делать — обозрение здешних сокровищ и слушание оперной музыки, я уже сделал в той мере, в какой располагал для этого временем. Если я займусь ими дальше, это уже будет не познание чего-либо нового, но лишь повторное удовольствие. В самом деле, разве можно добровольно перестать смотреть здешние произведения живописи или слушать эти голоса — Давида, Лаблаш, Фодор или Дарданелли (а последнюю еще и видеть!), Амброджи, Басси?! Конечно, если все это повторить, то можно было бы во все вникнуть глубже и внимательнее. Но теперь моя голова уже целиком занята проблемой возвращения, я объят тоской и желал бы вынести скуку обратного путешествия!

Прежде всего поговорим о том, на чем остановились в предыдущем письме. Я сейчас вряд ли смогу достаточно подробно воспроизвести прошедший день; позже мне придется просить тебя рассказывать мне, как я проводил тут время. Итак, вчера я осмотрел собрание Амбрази. Что я там увидел, расскажу потом; если тебе это действительно интересно, попроси, чтобы тебе рассказали твои друзья или подруги, которые хорошо знают Вену. Потом я был в Бельведере, а затем зашел к своему другу Руссу, который живет неподалеку. Его жена и дочь показали мне некоторые гравюры Дюрера и другие, пока Русса не было дома. Затем мы с ним совершили прогулку и зашли в театр «ан дер Вин», где я еще не был, — самый красивый из здешних театров. Он тоже пятиярусный (здесь ярусы называют этажами), но не имеет бенуара. В программу входили две небольшие пьески, содержание их — одно. В первой некий король инкогнито оказывается в одной бедной семье, во второй явно показали Фридриха II, именованного, правда, герцогом, но во всем остальном — прусские имена, мундиры и пр. В пьесу вплели

461

известный анекдот о нем. Фридрих II, кажется, становится постоянным персонажем в театральных постановках: сутулый, старый, с палкой, все время достает из жилетного кармана нюхательный табак; каково-то было нам, и рядом со мной, как нарочно, сидел прусский офицер. Вообще же все довольно посредственно, сам же зал со всей его громадной высотой был наполовину пуст...

Сегодня утром я в третий раз был в собрании Эстергази. Какие все-таки сокровища! Ими просто невозможно не восхищаться вновь и вновь! Ими просто нельзя насытиться! Наиболее ценные произведения находятся в комнате самого князя — в павильоне в саду, около дворца, в котором находится большая галерея. Сам князь был там и, когда услышал над собой шаги, спросил, кто там, так как это не был официальный день для осмотра. Он с удовольствием услышал, что посетитель — профессор из Берлина, который здесь уже третий раз, и велел камердинеру показать мне все, так как он сам вскоре уехал, я имел возможность еще раз увидеть великолепные полотна, находящиеся в его кабинете. Что за кабинет! Если бы ты его только видела! Этот князь имеет столь обширные владения, что он с расстояния почти двух миль от Вены может проехать по ним почти до самой турецкой границы. Я пробыл там от 9 до 11, затем, зайдя на полчаса домой, чтобы переодеться, пошел в кабинет древностей, куда меня пригласил его директор профессор Зоннлейтнер. Он холост. С ним π с одним профессором из Падуи, весьма ученым и милым человеком, мы пообедали в одной из гостиниц. Мы, ученые, сразу же держимся друг с другом совсем иначе, чем, например, с банкирами. После обеда я походил π городе, а в заключение был в итальянской опере, где я уже давно хотел слушать оперу «Corradino il cuor di ferro» [«Kopрадино — железное сердце»], которое милая Дарданелли расплавила и растопила. О, как она очаровательно пела, и как пел с ней Давид! И когда вчера за обедом какой-то человек стал говорить мне, что музыка Россини создана для сердца, я не стал ему возражать...

462

151 (483). ГЕГЕЛЬ - ЖЕНЕ

Воскресенье, полдень (3 X. 1824).

Наконец всякая неопределенность уже позади и билет на экспресс у меня в кармане. Вчера мне ответили, что все места на вторник и пятницу уже заняты, но что можно записаться на дополнительный экипаж. При сегодняшнем дополнительном запросе ко мне присоединились три пражанина, но вместо вторника нам дали билеты на среду. Таким образом, мне пришлось против воли уступить день, но зато выеду точно. Через 36 часов буду в Праге, и разделяющее нас расстояние вдвое сократится — пусть вторая половина тоже пройдет как можно быстрее, чтобы я вновь оказался около тебя, дорогая, и мог отдохнуть у тебя и [все) рассказать тебе, хотя я почти обо всем уже написал и рассказывать осталось немного. Но зато ты расскажешь мне о себе гораздо больше, и наконец я приступлю к работе!

Сегодня утром я отдыхал и уладил дели с билетом на экспресс. Затем проделал пешую прогулку на несколько бастионов; затем был в капелле на территории замка, где слушал проповедь, но стоял я не так близко, чтобы все понять: воспринял я лишь красивую речь, осанку проповедника и звуки органа; затем слушал мессу: музыка очень красива, особенно детские голоса. Главное же, я хорошо видел императора и императрицу. У него действительно достойная и красивая внешность. Я увидел также его сына, «маленького Наполеона», как его здесь назвали мне люди, у которых я спросил о маленьком принце; у него красивая детская головка, темно-русые волосы, он спокоен, серьезен и держится естественно.

Возвращался я по набережной π надеялся, что мне представится возможность описать тебе элегантность здешних светских дам, но здесь были, увы, только простые горожане. Высший свет сейчас можно увидеть только в Пратере — в экипажах. Что я здесь увидел, включая и публику в опере, не дает мне определенного представления, и я не заметил ничего примечательного. Мне кажется, по крайней мере на основании того,463

что я видел, элегантности здесь не больше, чем в Берлине. Широкая и неуклюжая обувь здесь распространена больше. Модных магазинов здесь довольно много, мясные и колбасные лавки приютились рядом с магазинами дамских шляп, ювелирные — рядом с москательными магазинами и т. д. Кабаков, питейных домов и заведений, где торгуют шнапсом, которые в Берлине гнездятся на каждом шагу, здесь не видно.

Ну а теперь — обедать! Это письмо я пока не заканчиваю, оно у меня будет последним, написанным здесь в Вене, затем — в путь, и я хотел бы лететь быстрее письма. Сегодня вечером я посмотрю первый акт «Зельмиры» с Дарданелли, и поскольку завтра именины Франца, то во всех театрах будут исполнять «Боже, храни нашего доброго императора Франца!».

Понедельник, в полдень.

В воскресенье во второй половине дня была плохая погода. Я, к сожалению, просмотрел на билете в театр отметку: «Сегодня в порядке исключения начало в половине седьмого», пришел к семи и прозевал самое главное: хор «Да здравствует наш добрый император Франц». Начался первый акт «Зельмиры». Превосходно пела Дарданелли и не хуже — Донцелли, исполнивший речитатив, ставший его триумфом. В opera seria он непревзойденный мастер. Он и Лаблаш были с бородой, с черными локонами — какие античные головы! Донцелли как начинающий, Лаблаш как зрелый мастер: и того и другого можно было принять за античные статуи! В 9 часов кончился первый акт, после него начался балет «Амур и Психея». Что я могу тебе рассказать об этой феерии фигур, пантомим, ног, декораций, превращений, сцен? Хор из 16 статисток, затем — 16 детей как амурчики вместе со статистками или отдельно. Амурчики появились лишь один раз, причем каждый из них нес бумажную лампу на длинном древке, а над лампой — букет цветов. Затем 16 статистов взяли каждый по одному из амурчиков себе на плечо, 16 статисток взяли статистов за руки и так танцевали, делая различные движения. Помимо всего прочего было не меньше шести занавесей, на которых

464

были изображены туман, ночь и в ночи Психея, Луна со звездным небосводом, утренняя заря, восход солнца, само Солнце, наконец, блестящий дворец, полный ваз с цветами π серебряными листьями. Амура и Психею играли синьора Тореллн и синьора Бруньоли. У них — римские головы, чернейшие глаза, горбатые носы, они огненные, живые, изящные, их пантомимы выразительны — и во всем они более живые, подвижные, более чарующие, чем у нас. И все же, когда в 11 начали новый акт, многим это показалось утомительным и кое-кто стал покидать театр. Но я и некоторые верные опере зрители высидели до конца, и я сел ужинать только в половине двенадцатого. Сегодня с утра я был занят сборами, готовясь в путь, нанес несколько визитов, затем пошел под дождем в Императорскую библиотеку, осмотрел ее сокровища. После обеда займусь таможенными и почтовыми хлопотами, хотя завтра и не еду: все же лишний день, но я надеюсь еще раз попасть в итальянскую оперу — сегодня немецкий мороз — в переводе с французской стужи: снег...

Вена, 4 октября 1824 г.

Я все еще в Вене! Свой багаж я уже сдал на станции, здесь цены несколько повышены, понижены лишь цены на билеты; ну да ладно, это не такие уже громадные суммы, к тому же я ведь выдаю их христианам и они в конце концов тратят их и на меня — тоже хорошего христианина. Куда же мне идти, когда я сделаю все дела? Конечно, в итальянский театр. Но сначала надо было послушать народные песни, которые сегодня исполнялись по случаю дня святого Франциска. Жаль только, что погода дождливая и будут отменены фейерверки — гвоздь празднеств этого дня. Однако я еще не знаю, дано ли по этому поводу официальное распоряжение пли нет. И я отметил этот день тем, что слушал эти песни в исполнении, с одной стороны, синьоры Фодор à la tête [во главе], затем Дарданелли и т. д., всего 13 человек, и, с другой стороны, синьора Давида à la tête, Донцелли, а также Рубини, Лаблаша, Амброджп, Басен, да Франко π τ. д., всего 16 человек; они пели хотя и одноголосно, но без соло и вариаций — по

465

такому случаю можно было бы ожидать и большего; мужчины были одеты в черное, дамы — в белый атлас! Зал был на этот раз переполнен, может быть и из-за дня Франциска, но вообще-то из-за немецкой оперы, которую ставят сегодня впервые: французская музыка в исполнении немцев и немок. Может быть, потому, что зал был полон, я впервые имел возможность увидеть множество красивых женщин. Я мог также более внимательно рассмотреть венок, так как на сцене не было слышно и видно ни итальянцев, ни итальянок!

...Отсюда я перехожу к немецкой опере, т.е. к изящной французской музыке Обера в немецком исполнении. В последнем действии благодаря французскому порыву в музыке в голосах появляется страстность, и здесь они несколько развернулись, однако до этого дух пения проявлялся лишь в пищании, в тоскливой страстности и в низком звучании. У итальянцев же лишенное всякой тоскливости звучание, естественнометаллический характер их голосов захватывает прямо с первых мгновений и держит в своей власти все время. С первого же звука — в голосе свобода и страстность, с первой же ноты — свободное дыхание и душа. Божественный фурор по природе своей — мелодический поток, он воодушевляет, пронизывает и разрешает всякую ситуацию. Спроси у Мильдер—не так ли все это?! Ведь это же так и в музыке Глюка и Россини, ибо их тон, их звучание и движение от природы — страсть и душевная проникновенность. Да и мы сами чувствуем это, когда воспроизводим или даже вспоминаем их музыку и когда полнота ее продолжает звучать в нас далее, жить в нас и воздействовать на нас.

Стоит, пожалуй, упомянуть еще и то, что сегодня повторили первое действие вчерашнего балета. Эберле — немка — танцевала превосходно, но не совсем так, как, например, Торелли с ее итальянским турнюром, которая своими изумительными манерами и римской внешностью создала в моем воображении представление об итальянском танце. А теперь от этих светских тем и забав...

466

5 октября.

Сегодня пополудни погода вновь прояснилась. Нет сомнений, что это предсказал берлинец Диттмар, ибо только здесь, в здешних газетах увидел я, сколь огромен вес этого пророка — нет пророка в своем отечестве. Собственно, по этим мотивам я и не стал жить в Швабии, но поехал в Берлин через Нюрнберг. Теперь вернемся к моему сухому историческому отчету. Сегодня в первой половине дня я сбегал в Императорскую библиотеку, был у Рафаэля и Марка Антония. Какое проникновенное изящество, какие уникальные вещи! К этому я бы хотел присовокупить одно прозаическое замечание: в определенные дни (а в Императорской библиотеке — ежедневно) можно осмотреть все сокровища, созданные художественным гением, gratis [бесплатно], обслуживающему же персоналу обычно дают чаевые, и я их всегда даю, если в этом даже нет необходимости — чтобы поддержать достоинство королевской прусской профессуры. К сожалению, здесь, как и во всем мнре, на всех перекрестках кричат опрусскопотсдамской нечистоплотности. Посему я, королевский профессор, ординарный профессор Королевского Берлинского университета (и притом профессор-специалист, а именно профессор философии, которая является специальностью всех специальностей!), всюду, будь то в Берлине, Потсдаме, Сансуси, если у меня появлялось желание что-нибудь смотреть, платил целый дукат или должен был платить! Так вот я бы хотел посоветовать всем тем моим знакомым, которые имеют желание осмотреть памятники и произведения искусства, не тратить дукат или талер для того, чтобы увидеть гробницу Фридриха Великого или просто гробницу его собак, а собрать все эти деньги, потратить их на дорогу в Вену, приехать сюда и посмотреть великолепнейшие произведения искусства, где они увидят их действительно больше, чем в Берлине. Прочитай эти строки моему другу, тайному советнику Шульце, которого я так люблю и высоко ценю, чтобы он именно в этом усмотрел мою признательность за тот искренний и благожелательный интерес, который он проявлял ко мне и

467

благодаря которому я мог наслаждаться всем тем, что так мило и приятно мне; заверь его к тому же в следующем: несмотря на все то, что пишу, я всегда давал понять здешним профессорам, что мне не в чем завидовать им, и внушал им, что, наоборот, они должны завидовать мне. Тут, сделав над собой немалое усилие, я возвращаюсь к моему отчету и сообщаю тебе кратко, что сегодня после обеда я вновь посетил прекрасный Шенбрунн и любовался видами, которые оттуда открываются взору, посетил также зверинец, но из животных посмотрел только «царских» — слона и страуса, так как вся мелкота в это время уже погрузилась в сон. Так же обстоит дело и с растениями, и так как цветы нельзя смотреть при свете лампы, я оставил это на будущее. И в заключение — сегодня не выступают ни Фодор, ни Дарданеллп, ни Лаблаш или кто-либо другой. Конец скверный — и все скверно! Я имею в виду, что сегодня смотрел пьеску в Леопольдштатском театре и билет еще у меня в кармане. Завтра ранним утром — в скорый экипаж, и да сохранит бог кучера! Этим пока ограничиваются все пожелания души моей...

Четверг, в 7 часов вечера.

Покойной ночи и до свидания, Вена! Эти строки я пишу в Праге, куда только что прибыл после удачно завершившегося путешествия, хотя начало выглядело скверно, так как я вчера утром опоздал к отходу скорого экипажа и лишь потом его догнал. И дальше экипаж чуть не опоздал, так как на последней станции одна из осей дала трещину, в силу чего мы не могли продолжать рейс с этим экипажем, и все же мы точно по расписанию прибыли на место. Я послал за письмами к дядюшке и теперь сижу в ожидании их.

Смотри-ка! Лакей несет мне твое милое письмо, точно доставленное сюда; оно обрадовало меня сообщением о том, что у тебя все благополучно. Если тебе так хорошо—ведь это мое искреннейшее желание!—то, я думаю, это потому, что, во-первых, ты здорова, во-вторых, и у меня все шло так хорошо и благополучно. Мое благополучное путешествие и наслаждение духовной пищей породили бы во мне угрызение совести,468

если бы я узнал, что в это время тебе было плохо. Мне все время не давала покоя мысль, что я наслаждаюсь всем прекрасным и вместе с тем живу лишь догадками о том, что и моей Мари хорошо, и я все время думал, что если тебе хорошо, то и совесть моя спокойна. И все же ты была лишена многих удовольствий, которые я получал один, без тебя. О если бы я мог привезти с собой все то прекрасное, что я видел и слышал! Но это невозможно, и я доставлю тебе по меньшей мере себя самого, а ты, моя дорогая, должна это предпочесть. Ведь именно это — самое главное, не так ли!? Так я задаю себе вопрос π пытаюсь представить твой ответ... Здесь, в Праге, я уже вдвое ближе к тебе...