142 (439). Гегель - жене

Амстердам, 12 окт. вечером.

Первое — с несказанной радостью получил сегодня на почте письмо от тебя, от дорогой мамы и от милого Карла'. Не могу высказать, насколько тронут этими счастливыми и успокоительными вестями. Наконец-то,439

слава богу, такое облегчение!.. Теперь более радостно приступлю и к своему отчету. Итак, сегодня утром в семь часов на дилижанс—и через Гаарлем сюда; какая прекрасная земля! Прямо создана для прогулок, повсюду зеленые луга с сытым скотом без гонящих его подпасков; без конца леса, парки—дубовые, буковые; сельские домики — Голландия самая густонаселенная страна в мире, но на равнине расположено мало сел, Брабант — это плодородная земля, где их много, Гаарлем — чистенький большой город, красивый, как и другие, рядом Гаарлемское море. Так много прекрасного я видел, так много не видел, но все же самое прекрасное и лучшее — главное — я видел. Все города богаты, чисты, уютны. Куда девают нищих и простых людей, особенно в Гааге, не могу до сих пор понять, нет ни одной развалины, подагрической крыши, прогнившей двери или разбитого окна. В Гааге и вообще здесь все улицы заняты прекраснейшими лавками, особенно по вечерам все улицы освещены их светом, бесчисленные запасы — золото, серебро, фарфор, табак, хлеб, обувь — все это самым красивым образом расставлено в лавках.

Итак, прибыл в Амстердам в 12 с половиной, сразу же к г-ну д-ру Бесселингу, которому рекомендовал меня г-н ван Герт — очень приятный человек, потом в картинную галерею — здесь работы Рембрандта от 15 до 20 пядей в ширину, 12 в высоту, я не успел еще увидеть всего. Затем обедал у д-ра Бесселинга — постная пища, потому что он католик, потом осмотрел с ним город и гавань и вечером побывал в двух еврейских синагогах. Этот город был когда-то королем морей, а на суше он и до сих пор остался таким. Я представлял себе старый, пропитанный дымом город, а он так же красив, как и другие: нет числа каналам, кораблям — суета, беготня, все в делах; когда в три часа звонят на бирже, такой наплыв, как в Берлине после театра. Теперь думаю об обратном пути. Днем и ночью буду спешить в Гамбург. Через Эмден, куда ты собираешься мне писать, я не поеду.

440

14

.3 (441). ГЕГЕЛЬ - ЖЕНЕ

Гарбург, напротив Гамбурга, от которого меня отделяет одна Эльба, в 10 часов вечера, в момент прибытия сюда.

Итак, пока все успешно; мое последнее письмо из Амстердама ты уже получишь, дорогая! Я его отослал в субботу утром, когда осмотрел еще вторую, самую богатую часть музея живописи — есть среди всего этого замечательные вещи, потом бывшую ратушу, которую Наполеон велел переделать в императорский дворец. Если отвлечься от назначения комнат, меблировки и т. п., то здание это (в нем и теперь живет королевское семейство, когда бывает в Амстердаме) — самый замечательный замысел ратуши, который могло создать бюргерство вольное, богатое, с его любовью к искусству. После осмотра церкви, прославленной своими витражами, и после обеда у г-на д-ра Бесселинга, где оба раза мне подавали рыбу (но рыбу превосходную), потому что Бесселпнг более строгий католик, чем мой ван Герт, после всего этого я вечером в пять часов (в субботу) сел в дилижанс.

Один француз написал работу о компенсации, где показал, что всякое счастье в жизни уравновешивается бедами; мое путешествие до сих пор протекало весьма счастливо, но было омрачено недостатком известий от вас; теперь же, когда я получил ваши письма в Амстердаме, несчастья перенесены на саму поездку. Итак, вместо того чтобы отправиться отсюда прямым маршрутом, я был посажен швейцарами в дилижанс, отправлявшийся в Утрехт; все произошло слишком быстро, чтобы я мог получить более точные сведения, здесь я и переночевал. Отсюда в половине девятого утра — в Девентер. Начиная с Утрехта, тоже очень красивого города с университетом и милыми окрестностями — прощай прекрасная Голландия и Брабант! — равнины, покрытые только травой и кустарником. В Девентере я опять переночевал и сел в самую настоящую немецкую почтовую карету... Хорошо, что не с самого конечного ее пункта я ехал в этой карете, иначе и предыдущую

441

ночь я не мог бы провести в постели. И вот пошло — день и ночь через запустение полей, прерывающееся оазисами. Бентхейм мило лежит на скалистом холме с прекрасным обзором, в плодородном месте: в голландских кухнях мы пили хороший кофе— если бы я стал строить дом, то велел бы сделать себе такую кухню, — но для настоящего обеда времени не нашлось; медленно тащились но песку, но еще хуже было ехать по более хорошей каменистой дороге. В этой камере пыток мы провели время до утра среды, когда я приехал в Оснабрюк — около пяти часов. С благодарностью вспоминаю своего попутчика, одного господина из Хильдесхейма, г-на Клудиуса, если не ошибаюсь, с которым я разговаривал спокойно и доверительно по сравнению с прежними молчаливыми голландцами — каждый из них образчик ездока: со мной они не могли говорить, а между собой не желали пускаться в длинные речи. В Оснабрюке я крепко проспал несколько часов, а потом разыскал своего бывшего слушателя (из Пены), проф. Абекена, брата берлинца, которого ты часто встречала у Партеев, я был рад вновь встретить его, и он самым дружеским образом составил мне компанию. Оченьнрпятны окрестности Оснабрюка; я видел и зал, где заключен был Вестфальский мир; около трех сел на бременский дилижанс, в Дипхольце простился с господином из Хильдесхейма, который ехал в Ганновер. Всю дорогу ярко светило солнце: жалко было, что ему приходится освещать такие голые степи, однако ближе к Бремену зеленые голландские луга; туда мы прибыли вчера (четверг) в сумерках, я проспал до утра и на почтовых приехал сюда. В это утро небо промочило весь бременский патриотизм (18 октября); но вечером ясно можно было видеть все гамбургские ракеты и фейерверк.

Гамбург, 19 okt., 10 часов.

Только что прибыл сюда, велел отвезти свои вещи с корабля на почту, чтобы сесть на курьерскую карету и в понедельник быть у вас; но вот нет ни одного свободного места, даже на среду, зато в виде компенсации два милых письма от вас; как успокоили и обрадовали

442

меня эти добрые вести от тебя... Сижу в «Короле Ганноверском» — вид передо мной самый прекрасный. Но теперь я смогу уехать отсюда только в понедельник на почтовых, которых теперь боюсь, буду у вас только в четверг...

Ш (450). ГЕГЕЛЬ—ДЮБОКУ

Берлин, 29 апреля 1823 г.

Прежде всего, дорогой друг, я приношу Вам свои извинения в связи с тем, что из-за своей медлительности задержался с ответом на Ваши письма, и прошу быть ко мне снисходительным. Надо мной прямо-таки висит какой-то рок: какое бы я ни писал письмо, приходится начинать его с извинения. Теперь же, окончательно решив ответить Вам, я убедился, что не могу найти Ваших писем. Чтобы не терять время и настроение, придется писать по памяти. Вы говорите о потребностях и о проблемах философии, что свидетельствует об основательности Ваших интересов и усилий в занятии философией. Среди причин, задержавших мой ответ, можно указать и на возникшее у меня ощущение, что я не смогу, пожалуй, достаточно хорошо разобраться в предмете, о котором идет речь в одном из Ваших писем. Попытаюсь разрешить возникшие у Вас сомнения, впрочем только восстановив их по памяти. Если не ошибаюсь, один из пунктов, относительно которого у Вас возникло сомнение, касается результата того изложения причинной связи, которое дано мной. То, что бросилось Вам в глаза, касается, как мне кажется, не столько природы самого этого понятия, сколько выводов, которые могли иметь значение для последующих знаний, если бы понятие причинной связи оказалось несостоятельным. Прежде всего я должен заметить, что в логике неизбежно приходится рассматривать понятия без всякой связи со способами их применения и с вытекающими из них выводами, так, чтобы они сражались и погибали только ради самих себя. Далее, я напомню Вам о результате кантовской философии, с которой Вы хорошо знакомы. Как

443

известно, в нем рассудочные понятия ограничиваются тем, что с их помощью познают одни лишь явления, однако они не могут постигнуть истинное. В таком исследовании речь идет только о том, чтобы установить, каковы мыслительные определения, способные к познанию истинного. Поэтому если оказывается, что то пли иное понятие не может дать такого знания, то это по сути ничего не значит. Родная стихия таких определений — мир конечных вещей, или, иными словами, в подобных определениях следует искать только конечное. Идея же должна иметь иную, отличающуюся от этой форму единства с самой собой — концепция, до которой философия Канта не поднялась. Для познания истинного в конечном следует искать другое определение и другую форму, чем форма его категорий.

Теперь, в связи с изложенным здесь, я хотел сказать несколько слов о содержании второго Вашего письма от 3-го марта, которое я после повторных поисков все же нашел. Оно опять обращается ко всеобщему в метафизических воззрениях и к отношению познания к истине. Прежде всего должен прибавить к сказанному, что если в духе, в душе, особенно в религиозном восприятии (о котором Вы прочувствованно и дружески доверительно писали мне в своем первом письме, связывая это с Вашим жизненным путем, cer перипетиями, как глава и отец семейства) — одним словом, в человеке уже утвердилась вера, уверенность, убежденность — пли как Вы там еще назовете — в истине, в боге, то речь в таком случае идет в первую очередь не о том, чтобы приобретать такое убеждение посредством познания, хотя, правда, часто случается и так, что человек приходит к нему на пути философского углубления в предмет познания, а о том, чтобы эти твердо установленные для души основоположения познавать и понимать. В этой позиции дух, так сказать, чувствует себя застрахованным в отношении познания. Если познание посредством понятии окажется неудовлетворительным, то это не нанесет никакого ущерба упомянутой уверенности. Она остается непоколебленной, если мы припишем эту неудачу в познании особому пути, который мы ему предначертали, или

444

даже вообще самой природе познания. Познание при таком подходе к нему можно рассматривать больше, пожалуй, как роскошь духа, чем как его потребность.

К этому примыкает еще и то, что Вы пишете в своем втором письме об отношении, существующем между истиной и представлением согласно мнению шотландской школы и Рейнгольда (добросовестного исследователя, который, как я на днях узнал из газет, недавно скончался, и по ком Вы, вероятно, особенно скорбите). Речь идет о том, что истинное бытие истинно само по себе и не нуждается в представлении как в своем предварительном условии. Человеческое же представление, наоборот, предполагает независимый предмет и знает истину только в качестве относительного совпадения с собой. Истинность же бытия самого по себе, наоборот, есть абсолютное совпадение бытия с самим собой.

Так как мы подошли к этому вопросу, то я хотел бы сделать следующее замечание: когда о бытии говорят, что оно есть совпадение с самим собой, а затем, что оно есть нечто непознанное и непознаваемое, то при этом высказывается противоположное тому, что ранее говорилось. Ибо когда мы определяем бытие как совпадение с самим собой, то мы даем ему мыслительное определение, а это значит, что тем самым бытие мыслится и постольку познается. Вообще же я полностью признаю приведенные положения, поскольку они относятся именно к природе представления. Однако представление есть познание, стоящее в отношении к чему-то, т. е. связанное с каким-нибудь предварительным условием. По этой же причине я воздерживаюсь от такого, например, выражения, как: абсолютное есть единство представления и бытия. У представления — другая почва, а не познание абсолютного.

Отсюда перехожу к Вашему изложению моих мыслей, о котором Вы хотите узнать мое суждение. Я был очень рад увидеть, как глубоко Вы проникла в предмет, особенно в том пункте, где он рассматривается наиболее спекулятивно. В первую очередь я бы хотел

445

повторить уже сказанное выше, а именно, что я не иду вразрез с философией Рейнгольда u шотландской школы, но просто нахожусь за пределами их воззрений и потому оказываюсь в противоречии лишь с их мнением, будто точка зрения представления высшая π последняя. Что же касается Вашего изложения моего намерения, которое я нахожу постигнутым точно и основательно, то по этому поводу я бы хотел лишь заметить следующее: если Вы, в качестве результата, говорите о различии, которое в одном отношении не различие, что это кажущееся различие есть одна только видимость различия, абсолютная же истина духа есть абсолютная неразличимость, тождество, единство, то в таком случае слово «абсолютное» легко может приобрести смысл «абстрактного» (как, например, абсолютное, т. е. абстрактное, пространство), и, таким образом, истина окажется лишь абстрактной неразличимостью, тождеством и единством, точно так же как выше бытие было определено как только совпадение с самим собой. Однако с точки зрения философски абсолютного я определяю истинное как само по себе конкретное, т. е. (как и Вы об этом пишете) как единство противоположных определений, но таким образом, что это противопоставление в единстве еще сохранено, или же: я определяю истинность не как нечто застывшее, застойное (т. е. как абстрактную идентичность, как абстрактное бытие), но как движение, как самое жизнь, как неразличимость, понятую только как кажущуюся в себе неразличимость пли неразличимость, заключающую в себе некоторое различие, которое как существующее с ней в единстве в то же время не есть различие — как различие снятое, т. е. уничтоженное и вместе с тем сохраненное; каковое потому, что оно— лишь кажущееся, вообще — не есть.

Я бы хотел, чтобы эти мои замечания укрепили Вас в сознании правильности Вашего изложения моих понятий, и тем самым, они бы выполнили свое назначение. Осталось немного места, и я хотел бы сказать Вам, что теперь чувствую себя лучше, чем на исходе зимы, когда на мне сильно сказались усилия, связанные с чтением курсов. Надеюсь, что Вы и Ваша семья без

446

ущерба перенесли эту суровую зиму. У нас опять плохая погода, что наверное и Вас удерживает от переезда на дачу. С сердечным поклоном, дружески

Ваш Гегель.

145 (470). ГЕГЕЛЬ—ВИНДИШМАННУ

Берлин, 11 апреля 1824 г.

[...] Переходя к книге, экземпляр которой Вы мне любезно прислали, я должен сказать, что она меня очень обрадовала 1. Это одна из немногих книг, которая мне доставила удовольствие и вселила в меня надежду на будущее. Вы задели прямо корень зла, и если те, кто в нем уже увяз, утратили способность слушать, то Ваши наделенные силой и могучим духом слова окажутся плодотворными для тех, убежденность которых перед лицом общего настроения ослабла, и внушат им мужество идти по пути познания. Вы сначала обращаетесь к медицине, и изложение оказывается наиболее убедительным именно там, где оно касается нужд и потребностей этой специальности. Было бы полезно, если бы Вы уделили столько же внимания и другим областям, особенно теологии, от которой должна исходить твердая уверенность и глубина во всем Другом. Однако именно положение этой науки почти что оправдывает положение других, ибо последним святость не дана, и если священники (к которым я причисляю и философов, а в известном смысле и правительства) позволили пароду впасть в такую поверхностность, то η медицина вынуждена нести свою долю вины в этой порче, ведь и она уже не в состоянии найти точку опоры, которая дала бы ей возможность развернуть духовную деятельность, идущую внутрь и действующую изнутри. Однако по меньшей мере крайне необходимо, чтобы были известны такие вещи, как, например, случай с исцелением Ваших глаз, чтобы магнетизм вновь занял надлежащее место как факт для нашего времени, отчасти, чтобы подтвердить то, что было сделано ранее, отчасти же, чтобы эта сфера

447

исследований твердо встала на ноги, пусть даже в качестве частного, но живого и процветающего авторитета, существующего рядом с другими внешними и безжизненными проявлениями внутреннего. Было бы столь же важно оправдать существование этой сферы средствами познания, что явилось бы наибольшей неожиданностью для надменности поверхностного знания, мнящего, что оно может справляться с любой задачей и сохранить при этом свои сокровища в безопасности и, несомненно, в бесплодности! Ваше введение меня особенно заинтересовало в личном плане, поскольку я нахожу в нем удовлетворение, ибо Вы идете по избранному мной пути спекулятивного познания и даже обещаете пользоваться этим способом философствования и впредь и дарить нам результаты Ваших размышлений. Вдвойне интересным мне показался кульминационный пункт, до которого Вы доводите свое изложение. Хотя этот пункт сам по себе наиболее интересен, все же вполне может статься, что именно в нем выявится то, что Вы называете расхождением между нами. Но поскольку путь, по которому мы до сих пор шли вместе, был очень долог и на нем у нас было очень много общего и с точки зрения духа, и с точки зрения содержания, то упомянутое Вами расхождение — дело далекого будущего. Теперь же я чувствую лишь Вашу дружбу, нахожу в ней глубокое удовлетворение и прошу в заключение сохранить ее, как это от всего сердца делает

Ваш Гегель.