123 (384). Гёте—гегелю Ваше благородие, чувствую в себе потребность выразить Вам, как порадовало меня Ваше послание.

Что Вы так глубоко проникаете в задуманное мной и сделанное, чем бы все это ни было, и удостаиваете полного и мотивированного своего одобрения, служит мне великим поощрением и ободрением. В добрый час пришли Ваши листки, когда, под впечатлением новейшего разбора энтоптических цветов, я вновь просматриваю записи о своих старых хроматических исследованиях и не могу удержаться от того, чтобы, тщательно отредактировав некоторые, не приблизить время появления их

перед публикой.

Ваши ценные замечания всегда будут у меня пред глазами, укрепляя меня в вере в те минуты, когда безрадостная разработка той же темы, в чем повинны бывают современники, если не заставляет меня поколебаться, то близка к тому, чтобы заставить меня отступить. Примите вновь мою благодарность и позвольте время от времени посылать Вам новые мои труды. Поскольку Вы столь дружески расположены к прафеноменам и признаете за мной даже некое родство с этими демоническими существами, осмелюсь доставить философу несколько экземпляров таковых в уверенности, что тот обойдется с ними так же благосклонно, как и с собратьями их.

Верный Вам И. В. Гёте

Веймар, 13 апреля 1821 г.

396

Абсолюту покорнейше препоручает себя в дружеские руки прафеномен Веймар, начало лета 1821 г.

124 f3S7). ГЕГЕЛЬ— ДАУБУ

Берлин, 9 мая 1821 г.

Только в конце марта сюда прибыл г-н д-р Хьорт (как он сказал, болезнь на всю зиму задержала его в Мюнхене) и привез Ваше дружеское письмо от сентября. Это ближайшая причина такого позднего ответа на него. Но хотя ближайшим поводом для строк, которые я пишу сейчас, является Ваше письмо, смотрите на них, пожалуйста, ^ как на проистекающие из внутренней потребности дать самому себе, с помощью такой письменной беседы, ощущение Вашей близости. Поскольку такая беседа превратится в путешествие и визит, для наслаждения которыми нужно завершить сначала прочие дела, происходит то, что бывает обычно с давно задуманными поездками, а именно позже всего наступает время для того, что хотел бы видеть раньше всего и чаще всего. Не могу выразить Вам, как дорого мне и как безоблачно во мне воспоминание о Вас, как дороги мне и как целительны для меня дружба Ваша и любовь, некогда подаренная мне Вами и столь верно Вами хранимая. Когда я решил оставить Гейдельберг, я хорошо знал, что потеряю с этим отъездом, и до сих пор чувствую эту утрату. Ваша душевная память смягчает горечь принесенной жертвы1.

Проявленный Вами интерес к моим философским работам не может не доставлять мне чувства особенного удовлетворения, я рассматриваю это как редкий дар для меня, ведь Вы сами знаете лучше меня, как смотрят у нас на все спекулятивное наши начетчики, фарисеи и словоблуды. Моя «Философия права», наверное, давным-давно в Ваших руках. Хотел бы, чтобы по меньшей мере основное снискало Ваше одобрение. Я не мог распространить изучение частностей, которых так

397

много в этом предмете, на все стороны. Такие вещи мне пришлось приберечь на будущее и, главное, следить только за тем, чтобы вышло целое. Так, изучение Вашего «Иуды Искариота» я отложил на будущее до разработки моральной позиции. Не оставляйте слишком долго неисполненной надежду на выход в свет Вашей догматики и морали2. Первой я жду с тем большим нетерпением, что в это лето я принялся за философию религии, говорят, Шлейермахер тоже печатает сейчас догматику3. Приходит на ум ксения: «Долго можно платить разменной монетой, но вот пора вытаскивать и кошель4!» Но будет ли в кошеле этом что-нибудь, кроме тех же грошей, увидим. Трактат его о предопределении (в его богословском журнале) показался мне крайне скудным5.

Только что мне сказали, что рецензия на мое «Естественное право» опубликована в «Heidelberger Jahrbücher» — с их теперешним грязным нарядом, который я видел6. Я слышал только одно это и очень хочу, если Вы или Хпнрикс не предложат мне узнать большее, чтобы все напечатанное там относилось только к предисловию. Тогда я заключу, что писал мой земляк Паулюс! Впрочем, предисловием моим и соответствующими высказываниями я хотел, как Вы, верно, заметили, попасть не в бровь, а в глаз этой пустопорожней и заносчивой секте — теленку в глаз, как говорят швабы. Они привыкли, что за ними всегда последнее слово и отчасти были весьма поражены, что с научной стороны на них махнули рукой и даже смеют публично выступать против них. Здесь, где партия эта особенно привыкла, что слово всегда за ней, и считала и считает себя некоей puissance [силой], я вижу разные кислые мины или по крайней мере косые взгляды в мою сторону. На так называемое шмальцевское товарищество7 они не могли тут сваливать то, что говорил я, и потому тем более были в замешательстве, по какой статье пустить дело.

Если Вас интересует Каровэ 8, то вот самое целесообразное, что могли бы Вы сделать, —дать ему совет серьезно подумать о Бонне и для этого получить отпущение грехов — за связи его с бывшим буршеншафтом — от здешней министерской комиссии. Если он не

398

добьется тут своего оправдания, то всякая дальнейшая, особенно академическая, карьера для него закрыта, и не только у нас, но, как показывает опыт, и в других местах! В Бонне он и помимо всего этого будет на своем месте, тогда как в Гейдельберге у него конкурент— Хинрикс.

Прощайте, дорогой и уважаемый человек, и сохраните Ваше столь доброжелательное дружеское· отношение ко мне.

Преданный Вам Гегель

125 (389). ГЕГЕЛЬ — КРЕЙЦЕРУ (Черновик)

Могу ли я, любезный, дорогой друг, отблагодарить Вас за все столь ценные подарки, которыми я обязан Вашей дружбе, а остальной мир — Вашему неутомимому рвению. Оно столь же поражает меня, сколь радует доброта Ваша. Сначала о том, что я получил последним: вчера приходят 6 первых листов «Теологии» Прокла сегодня еще 2 с курьером — настолько, вижу я, торопили Вы книгопродавца со спешной доставкой мне, в самом деле, подарок этот, на который Вы издавна подавали мне надежду, доставил мне огромную радость. К тому же перевод и примечания, которыми снабдили Вы то, что напечатали, — и восполнение, и улучшение текста; этот трактат Прокла самое ценное и дорогое для меня из всего, что видел я у неоплатоников; платоновская диалектика — и в то же время более высокая, чем у Платона, степень систематизации, организации идеи в ней самой — это небывалый шаг в философии — по преимуществу заслуга Прокла, из которого черпали последующие. Этим изданием Вы способствовали устранению значительного пробела, и в своих лекциях по истории философии я не премину обратить внимание на Прокла и специально на это сочинение, которое представляется мне подлинным поворотным моментом переходом древности в новое время, древней философии в христианство, моментом, подчеркивать который вновь является сейчас настоятельным делом. Нет

399

ничего более своевременного, чем это новое издание Прокла.

Но что же сказать мне об этом еще более грандиозном, совершенно своеобразном труде, о новой мифологии и символике? Эта работа и на сей раз кажется, если быть искренним, книгой, полностью исчерпывающей столь далеко простирающуюся, обширную и великую материю, но исчерпывающей ее не только одной предельно широкой ученостью, но и идеей, философией, духом; это труд, с которым мы можем вновь показаться перед иностранцами. Не могу описать Вам, какая поддержка, особенно для моей эстетики, держать в руках такую книгу. Я предполагаю читать эстетику этой зимой, и теперь работа Ваша позволяет мне пойти глубже и со временем, быть может, выпустить что-нибудь об этом предмете2. Мне не нужно говорить Вам, — Вы знаете об этом лучше других, — насколько совершеннее стала книга благодаря дополнению ученого аппарата, размеренности в разработке разных мифологических тем, ясности членения, отбрасыванию... Я бы сказал, что особенно по душе мне смягчение противоположности между определенностью, с которой осознается некий тезис, выделенным, сознаваемым значением символа и чувством сути, инстинктивным порождением и, далее, необходимой ролью разума в мифологических и символических религиях.

Но что сказать мне об этой мучительной роже, выпиленной из полена нашим добрым стариком Фоссом и противопоставленной Вашему каррарскому мрамору, — он заставляет ее корчить всевозможные тупые гримасы и делать всякие ужимки3. Он никакого представления не имеет об отличии чисто внешней явной, исторической взаимосвязи от преемственности традиции, которая скрывается в глубине, где представление само не ведает о себе как о традиции, о своей давности — о традиции, единый исток которой распознается только благодаря сравнению, по знакам ее и плодам наряду с отрывочными и темными историческими указаниями и намеками, и (это третье) от совершенно внутренней взаимосвязи единого разума и разумного миросозерцания.

400

Ваших «Фоссиан»4 я еще не видел, но позавчера слышал, что они есть здесь. Из письма советнику Партею вижу, что все это было забавой для Вас, — это единственное, что можно с ним поделать: несчастная, ипохондрическая, раздраженная душа, при своей ипохондричности вполне благостная. Из того письма мне было очень приятно видеть, что Вы проявляете заботу о Хинриксе, он, безусловно, заслуживает этого. С такой поддержкой, как Вы и Дауб, он, конечно, будет держаться на ногах, но вот добывание хлеба насущного — для этого нет средства хуже, чем философия, а философия абстрактная и спекулятивная. Ведь издатели в лучшем случае находят для себя философские курсы или совершенно популярные философские сочинения типа назидательных книг. Я еще не говорил с Партеем — книгопродавцем, который печатает все. Но в отношении темы, которую разрабатывает Хинрикс, появилось одно новое обстоятельство: несколько недель назад, когда один чужак, д-р Феннер, жалкий тип, которого отверг наш факультет, собрался читать лекции для дам о натурфилософии Окена, король наложил на них запрет, поскольку философия эта ведет к атеизму, и возложил на министра ответственность за то, чтобы впредь в королевских университетах не преподавалась такая натурфилософия и ей подобная, ведущая к атеизму (спекулятивное философствование о религии) 5. («Отношение религии к философии» — такой заголовок может вызвать подозрения, лучше: «Опыты спекулятивного обоснования теологии».)

Нашему уполномоченному я сказал об этом: всякое спекулятивное философствование о религии можно свести к атеизму, важно только, кто это делает; своеобразное благочестие наших дней и злая воля этих и других демагогов, у которых, как известно, благочестие пышно цветет, без труда позаботятся о таких вождях и снова введут в моду полузабытый лозунг «атеизма», после того как слово это опять произнесено. Хинрикс всегда должен иметь в виду прусские университеты. Но и помимо этого, если в каком-нибудь городе — все равно где — [на него] наложат печать, например демагогии или, того хуже, атеизма, то этот человек будет уже везде

401

в немецкой империи — в пределах Священного союза — носить такую печать — caveto [берегись] — на лбу. Я сам напишу Хинриксу об этой стороне дела. Я не просмотрел внимательнее его рукописи, когда она была у меня, с этой точки зрения — насколько она может дать повод для недоразумений в выражениях.

Но теперь еще одно, и притом главное. Прошлой осенью я был в Дрездене6, и когда увидел его, то пожалел, что не бывал тут 30 лет, но прежде всего я заметил в нем одно особое удобство — для встреч добрых и ученых друзей. Мне кажется, что Вы, да и Дауб никогда не были там. Что могло бы быть прекраснее, чем иногда съезжаться туда на осенние каникулы. Побывайте там однажды, π Вам захочется бывать там чаще. Я так уговариваю Вас, потому что знаю, что Вам там понравится. Вы скажете, что я выигрываю, так как Дрезден мне ближе, чем Вам. Но между нами нет никакого города — даже и влево, и вправо от пути, — который сам по себе был бы таким приветливым, столь богатым развлечениями — как раз сообразными с каникулами — для совместного otium'a [досуга] друзей...