122 (383). Гегель - хинриксу

Берлин, 7 апреля 1821 г.

С истинным удовольствием пробежал я, достойнейший друг, присланную Вами рукопись1 — у меня не было времени, чтобы проштудировать ее слово за словом, — и не хочу больше задерживать отправку обратно, чтобы этим не затягивать дальнейшую работу над ней и определение ее.

Я с великой радостью выполню Ваше пожелание о том, чтобы сочинение Ваше сопровождалось на своем пути к публике моим предисловием; но для этого еще есть время, пока рукопись будет печататься. Этим летом я читаю философию религии, а потому у меня и без того есть повод обращать мысли свои в эту сторону.

Вы просите, чтобы в предисловии я высказал свои мысли о тенденции Вашего труда; но позвольте мне уже здесь высказать Вам мое суждение, а главное пожелания в отношении того, что я считаю полезным, чтобы Вы сделали для этого солидного трактата в плане его направленности к публике и в плане его состава.

392

Как сказано, пожелания мои относятся не к содержанию и не к сути дела или его изложению. Суждение мое таково, что Вы вполне справились с делом, и с настоящим удовлетворением я увидел Ваше глубокое спекулятивное проникновение в существо дела. Эта Ваша работа — достаточное доказательство Вашей способности и умения свободно и определенно двигаться в высочайших сферах спекулятивной мысли, последовательно получая и развивая предмет из мыслящего понятия. Я не стану приводить отдельных мест, вызвавших мое удовлетворение, — как сказано, я не все мог проработать в частностях, — но меня весьма заинтересовало, например, Ваше изложение доказательств бытия божьего, того, что такое откровение, вопроса об истине и несомненности и т. д., изложение шеллинговской философии и предшествовавших ей систем и т. д., диалектической необходимости движения вперед и т. д.

Мои пожелания касаются внешних доделок, чтобы скорее ввести сюда читателя, то есть не просто такого, который уже привык к спекулятивным рассуждениям. Вы идете путем углубления в содержание, который преобладает во всей своей основательности, но Вы не даете читателю моментов покоя рефлексии; такие моменты, так сказать, исторические (имеется в виду не внешняя история, но предварительный рассказ о том, за что Вы собираетесь взяться теперь по ходу своей мысли) необычайно способствовали бы так называемой необходимой понятности; ведь при издании Вашего сочинения Вам важно иметь читателей, равным образом как важно, чтобы можно было усмотреть, читая его, Ваш donum docendi [дар преподавания].

Попытаюсь указать Вам на некоторые ближайшие обстоятельства: 1) уже будет внесено облегчение, если Вы сделаете больше цезур и разделов внутри Ваших абзацев; пять первых страниц совершенно лишены подразделений, как и 6 следующих, и т. д. Страницы 223— 238 — это один абзац, как и 241—251 и т. д. Если различать далее цифрами 1, 2, 3 такие красные строки (a linea), это тоже существенно будет способствовать ясному обзору целого; 2) дальнейшим должны были бы стать те самые исторические цезуры в рефлексии, то

393

есть что, например, у того и у этого, у такой-то ступени, фазы и т. д. такая-то цель, но что ближа1'1шее рассмотрение показывает переход, разделение такой позиции и т. д., это объясняется в последующем; или — теперь надлежит доказать, или — доказано и т. д.; особенно следовало бы различать и выделять то, в чем заключается согласно логическому выводу и где начинается диалектический разбор; вообще [полезно] всякое субъективное указание для читателя, что вот теперь надлежит изложить это, объяснить, доказать то, важно здесь следующее и т. д. И вот таким образом предмет, сам по себе круглый, обращается лицом к читателю, иначе читатель скажет, что не знает, как за него приняться и с чего начать. Такой обзор нужен не только в деталях, но и во всем целом,—подразделение, осуществляющее такой обзор, выгодно и необходимо. Я хотел бы, чтобы уже в начале первого раздела было предпослано такое указание, ориентирующее читателя, о том, что сначала нужно рассмотреть природу чувства и т. п. Такого рода введение в целое и в отдельные части, даже в абзацы и фразы, несомненно, обеспечит Вашему трактату совсем иной прием, чем он получил бы в противном случае. В содержании не пришлось бы ничего менять, но из-за таких вводных дополнений оно увеличится на четверть или треть. Сочинение это в своем теперешнем виде слишком забито материалом и содержанием, и такая вторая сторона требуется, чтобы обратить внимание читателя на путь рассуждения π его результаты; 3) коснусь еще одного различения, на которое следовало бы обратить внимание или же, вернее, указать, что оно вообще осознается: именно, что принимается как предпосылка, а что утверждается на основании предпосылок. Так, уже в самом начале то, что Вы говорите о чувстве, не должно считаться чем-то дедуцированным, но Вы предпосылаете представление (или дедукцию) чувства и здесь только указываете, что оно содержит; такие вещи я стал бы настоятельно различать (в том же месте мне хотелось бы, чтобы указано было конкретное определение того, в какой мере и в каком отношении чувство одновременно есть нечто неопределенное, то есть какого вида определенности

394

ему недостает) ; было бы уместно здесь, где Вы говорите на основе предпосылаемого, объяснение с помощью примеров.

Я не стал бы так распространяться обо всем этом и, может быть, не сказал бы ничего об этой стороне дела, если бы Вы писали только для меня и немногих друзей простой спекулятивной мысли (впрочем, и для последних, и для себя я хотел бы чего-нибудь из этих добавлений; мне стоило бы немалых усилий пробиться через все детали), но Вы ведь пишете и для читающей и учащейся публики и еще больше для публики только читающей, для которой такие выделения и рассуждения, безусловно, необходимы, она их требует и по праву и по преимуществу именно в них видит преподавание, как таковое. Если с такой ясностью изложить всего десятую — или двадцатую, тридцатую — долю материала, содержащегося в Вашем трактате, то этого будет достаточно для того, чтобы произвести впечатление и даже научить большему по сравнению с тем, как рекомендует Вас публике эта насыщенность изложения в его замкнутом виде, а ведь именно к публике должны мы направлять по преимуществу свои пожелания. Вы правильно поймете мое намерение, с которым я излагаю эти свои мнимые порицания, и, с другой стороны, оцените их так, что их нужно истолковать скорее как похвалу.

Теперь кратко об остальном, о том, что Вы хотите приняться за логику в ее теперешнем построении — с полемическим намерением; этот труд будет весьма целесообразен и явится Вашей заслугой; в конце концов излагать сам предмет — это еще не все, по крайней мере одного этого мало. Следует перенести действие в стан врага. Это скорее вынудит его осмотреться, перестать игнорировать и, устыдившись, перейти к обороне.

Ваше мнение о возможности приписать мне редактирование журнала, называющегося новым берлинским ежемесячником2, тем более заставляет меня предполагать, что в этом упрекнут меня другие, кто знает меня меньше. Правда, там много говорится обо мне, но тем менее следовало бы предполагать, что я причастен к этому. Из моих мыслей и случайных высказываний

395

кое-что тоже попадается там; но по крайней мере я высказал их не для такого употребления. Впрочем, каждая мысль хороша сама по себе. Нужно, чтобы дело снова и снова, самыми различными способами доводилось до сведения публики.

Я не думаю, чтобы статьи из Гейдельберга особо исключались. Во всяком случае присылайте их. Главное, журналу нужен более разнообразный тон при единстве тенденции. Я говорил о Вашем намерении с главным распорядителем — д-ром Фёрстером; пошлите ему то, что захотите опубликовать таким образом.

Продолжайте свою писательскую и лекционную деятельность; будьте уверены в моем постоянном искреннем участии.

Ваш Гегель