81 (225). Гегель — нитхаммеру

Нюрнберг, 23 декабря 1813 г.

[.,.] Я был бы склонен считать, что освобождение должно было бы освободить от тягот прежней системы; но лучшие времена настанут только потом. То же положительное, что уже произошло, слишком далеко от круга моих интересов, например то, что прежде свободная республика Голландия получила теперь prince souverain [князя-государя] вместо roi [короля]1.

Я думаю только о себе, и, если мы получим и добьемся того, чего нам хочется добиться, я буду рассматривать это как сверх меры богатые плоды угнетения, от которого мы избавились, тем больше, если здешний пирог засияет былым великолепием. Невзирая на благородный плод новой свободы — право заполнять газеты, равно как письма и сообщения до отказа одной только ложью, одно точно: господин фон Гюндероде,339

нынешний «шеф» (и прежний «шеф») [Schöff—заседатель]) во Франкфурте, написал кому-то поблизости, что он за 8 дней виделся и разговаривал с 3 императорами и многими королями и князьями: подобно Франкфурту (чем теперь положено начало), Гамбургу и т. д. теперь получат особую конституцию Лейпциг, Нюрнберг, Аугсбург, при этом с особыми привилегиями и гарантиями для англичан.

В таких обстоятельствах я присоединился к решению магистрата, здраво обдумавшего всю серьезность нынешних событий, — именно подождать еще 8 дней, а затем пустить все своим чередом. Пока же воспоследуют несколько — в прежнем и неизменном виде сохранившихся в течение всех революций — нюрнбергских пряников, в полную параллель к каковым смею ставить Вашу дружбу.

Прощайте. Ваш Гегель

82 (227). Гегель — нитхаммеру

Нюрнберг, 6 января 1814 г.

[...] Не могу не отметить, что у меня последнее время бывают весьма причудливые видения. Поскольку я только что встал после такого сна, то он не дает мне ни о чем толком подумать; придется рассказать вам этот сон, чтобы отделаться от него. Мне представилось, совсем как в жизни, что я нахожусь в большом обществе на диспуте, где два физиолога (мне кажется теперь, что весь сон оттого, что один медик принес мне Ваше письмо) выступали друг против друга, обсуждая преимущества обезьян или свиней. Один объявил себя сторонником филантропизма, рядом с собой имел велеречивого и могучего телом патрона по имени Пнппель и высказал известный физиологический тезис о том, что из всех животных у свиней наибольшее сходство с людьми со стороны органов пищеварения и прочих внутренностей. Другой провозгласил себя сторонником гуманизма, всячески принижал сходство со стороны органов пищеварения и, напротив того, возглашал обезьян ввиду их ужимок, человеческого обли-

340

ка, манер, способности к подражанию и т. д. Патрон Пиппель все хотел пустить в ход и совсем другие вещи, даже юридические — о правах человека, конституции и т. п. Но председательствующий, который на сем торжественном акте как бы играл роль судьбы, на все такое смотрел как на emballage [пустую оболочку] и отклонение, не давал по-настоящему говорить о них и все время держался того, что речь идет исключительно о преимуществе обоих названных видов. Один сверхумник, сидевший в углу и больше бормотавший себе под нос, спросил председательствующего и тут, как мне показалось, попал в точку: не хочет ли он сказать так, что когда этого самого Пиппеля затронут и он загорится — он готов, как известно, постоять своими штанами и камзолом, — что аристократы этим воспользуются и Пиппелю при этом достанется роль шута, что да и совершится, черт возьми, ныне и присно. Всем им перебежал тут дорогу историк Цшокке с воплем, что борнцам все же ответили из Цюриха, по крайней мере на словах, но что имеется еще много других соображений — и часть их еще выйдет в скором времени наружу, — на которые пока нет ответа; испанская инквизиция, португальская, монахи и бесконечно много всего испанского и португальского поднимет оружие в его защиту и т. п. Тут я проснулся, и тяжело было мне при мысли, что пора идти в аудиторию читать свой курс права [...].

83 (229). ГЕГЕЛЬ — НИТХАММЕРУ

Нюрнберг, на пасху 10 апреля] 1814 г.

[...] Развязка еще не наступила. Вчера опять пришла весть о победе 25 числа, что и должно быть развязкой. Но так часто лгали о победе, притом о все более блистательной, чем хуже шли дела, что еще нельзя сказать, не имеет ли эта победа то значение, что союзники только что избегли своей гибели '.

Наше правительство воспользовалось теперь своей обретенной свободой и явило всему миру и своим под-

341

данным свою оскорбленную французским игом суверенность. Французский император не терпел, чтобы у небольших держав был свой фельдмаршал (даже «свой» голландский король вынужден был отказаться от такового). Но теперь после такого полного переворота в ходе вещей, после таких блистательных побед, тяжелых испытаний и пролитой крови у нас есть фельдмаршал2. Спокойно подождем, будут ли еще какие последствия освобождения и плоды тягостей [...].

84 (230). ГЕГЕЛЬ—Π АУЛЮСУ

Нюрнберг, 18 апреля 1814 г.

[...] Что скажете Вы о великом Наполеоне, я не стану спрашивать; можно было бы многое другое спросить о нашем долженствующем свершиться освобождении '.

Но что Вы скажете, если мне придется довести до конца труд, столь достойно начатый здесь Вами — организацию народного образования? Кто бы мог надеяться на это или мечтать об этом? Разумеется, добрые жители Нюрнберга освобождение рассматривают и как освобождение от подобных школьных повинностей. Незаслуженно и, как надеюсь, ненадолго я шесть месяцев назад получил в свои руки реферирование здешних школьных и учебных дел — в дополнение к ректорству [...]

85 (233). ГЕГЕЛЬ - НИТХАММЕРУ

Нюрнберг, 29 апреля 1814 г.

Не будет неожиданностью для Вас, дорогой друг, что сообщение Ваше о грозящей опасности не оставило меня равнодушным и что жена моя испытала действительный страх. Нам было бы тяжело лишиться тех 300 гульденов, которыми мы обязаны Вам и которые столь благотворны для нас как дополнение, все завершающее до целого (подобно тому как в каком-нибудь своде больше всего ценят его ключ, — камень не более нужный, чем прочие, — потому что все остальное он обращает в целое)...

342

(...] Я уже заметил, что публика надеется, а плебс уверен, что город снова станет имперским вольным. Они все надеются на возвращение старого доброго времени; тогда, как выразился один, снова можно будет давать оплеуху за 16 грошей (такова была такса при прежнем правительстве) и получать ее (думает другой). Полицейский комиссар (ибо господин директор полиции слишком важное лицо, чтобы заниматься школьными делами) несколько дней назад ответил Вольфу и Бюхнеру (которые подгоняют себя и его, когда я подгоняю их), что через три недели мы все равно уже не будем подчиняться Баварии, так что пусть они подождут с делами. И на самом деле, отчеты о местной школьной комиссии, порученные им еще в декабре, до сих пор не поступали, а у меня была надежда, что школы для бедных откроются в марте!! Если есть какая-то правда в этих слухах (что мне кажется маловероятным), то из глубины души я воскликну: trahe me post te, trahe me post te! [сначала ты, затем я!]. Правда, rector gymnasii и учителя и тогда будут нужны, но нам снизят наполовину жалованье, а во всем остальном утешат обедами и грошами, которые будут всовывать нам в руку. Если бы мы стали получать втрое больше, чем наш нынешний оклад, благодаря угодливости и благодушию, как духовенство, то такие revenue [доходы] были бы для нас менее завидны, чем меньший заработок, но независимый и получаемый без всяких ухищрений. Trahe me post te — так буду я восклицать снова и снова.

Великие дела свершились вокруг нас. Чудовищная драма — видеть, как гибнет небывалый гений. Это самое tragicotaton [трагическое], что только бывает. Вся масса посредственности своей абсолютной свинцовой тяжестью давит тупо и неумолимо, пока все высокое не окажется на одном уровне с этой массой или ниже ее. И поворотный момент целого, причина могущества этой массы, в силу которой она, как хор, остается на сцене последней, на поверхности, в том, что великая индивидуальность сама должна предоставить ей право на это, обречь себя на гибель.

343

Весь этот поворот в событиях я, между прочим, предсказал, чем могу гордиться. В моем сочинении (завершенном в ночь битвы при Иене) я пишу на стр. 547: «Абсолютная свобода (она описана раньше; это чисто абстрактная, формальная свобода французской республики, вышедшая, как я показал, из Просвещения) выходит из своей саморазрушительной действительности в иную землю (я разумел при этом одну страну} сознающего себя духа, где она, при такой своей недействительности, считается самой истиной, мыслью о чем утешает себя дух, коль скоро он является и остается мыслью, и это бытие, заключенное внутрь самосознания, сознает как совершенное и полное существо. Наличествует новый облик морального духа».

Из тех благодатных потоков, которые должны следовать за великими событиями, как ливень за грозой, уже течет для нас из кофейника крепкий и вкусный коричневый ручеек кофе, поскольку мы не обязаны уже тянуть суррогатное пойло и на референтские доходы можем приобретать себе настоящий яванский кофе, пусть бог и добрые друзья подольше сохранят его для нас...

...Хотелось бы, чтобы возможным выходом из похмелья в великих и малых делах современности был бы для меня Эрланген.

Ваш Г.

56 (235). ГЕГЕЛЬ—ПАУЛЮСУ

Нюрнберг, 30 июля 1814 г.

[...] Уже ряд лет сенат в Эрлангене предлагает меня на тамошнее профессорское место 1. В настоящих условиях мы смеем, правда, надеяться, что многие планы, до сих нор отодвигавшиеся, получат свое завершение. Но эта надежда отчасти еще колеблется, отчасти же она вынуждена будет уступить другой перспективе, если таковая откроется передо мной. Вновь быть вместе с Вами — пока только желание. Но в Берлине еще не занято место Фихте. Судя по официальным га-

344

зетам, этот университет будет сохранен, что раньше считалось неопределенным ввиду восстановления университета в Галле. Не будете ли Вы так добры, если представится случай, узнать что-нибудь о намерениях, связанных с этим местом и упомянуть обо мне? Вы знаете, что я слишком много занимался не только древней литературой, но и математикой, в последнее время высшим анализом, дифференциальным исчислением, физикой, естественной историей, химией, чтобы увлечься натурфилософскими бреднями — философией без знании и воображения, когда всякое пустое наитие, даже абсурдное, считается мыслью. Хотя бы чисто негативно это могло бы послужить мне рекомендацией [...].