79 (218). Гегель-синклеру (черновик)

(Начало 1813 г.)

Мне ясно, что мое положение трудное — по сравнению с тобой, поскольку в твоем лице я имею дело не только с философом, но еще и с юристом, который ведет меня по пути судопроизводства с его кассациями, оговорками и vitia [ошибками по форме]; и вот мне приходится быть начеку, чтобы добиться своего. Тем временем я радуюсь прежде всего тому, что возражения мои дружески приняты тобой; мне хотелось по крайней мере приступить к выполнению твоего пожелания, и, как бы неполно ни было все то, что я сказал, одно я вижу — в итоге ты сформулировал весьма интересные и идущие к цели соображения, разбор которых

335

потребовал бы, правда, более развернутого изложения; но ведь ты и сам разрешаешь, чтобы объяснение моей точки зрения в письме было фрагментарным, не придерживающимся строгой последовательности, на манер разговора, только касающегося темы, однако более интенсивного, и это мне тем приятнее, что ты не считаешь излишней (восполнимой) устную беседу и вообще отнюдь не утрачиваешь стремления к личной встрече, а я желаю тебе, чтобы оно еще более возросло..

Мы начали, что и весьма разумно, с начала, а тем самым поступили достаточно методично. Но я, вообще то говоря, за то, чтобы, с другой стороны, не слишком раздували роль начала, какие бы муки не доставляло оно (и с полным правом) в философии. Нелепо, что как раз нефилософы требуют некоего абсолютного начала, некоего неопровержимого primum [первоначала], против которого они не сразу могли бы разразиться своими речами, — это не столько несуразица, сколько хитро задумано; ибо нужно быть совсем дураком, чтобы не понимать заранее, что нет ничего такого, против чего они не могли бы протестовать, применив к этому всю мудрость своего здравого — или рассудительного — смысла; философ выкажет мало ума, если позволит обмануть себя или соблазнить так, чтобы искренне искать это начало. Ибо начало, именно потому, что оно — начало, неполно; Пифагор требовал от своих учеников, чтобы они молчали четыре года; у философа есть по меньшей мере право требовать от читателя, чтобы он не высказывал свои мысли до тех пор, пока не будет пройдено до конца все целое; философ наперед может заверить читателя, что знает давно уже и лучше других все те недочеты, которые обнаружит читатель; что все недостающее появится в книге в свое время и на нужном месте; и что вся его философия не что иное, как критика, опровержение и уничтожение своего начала.

Правда, я с тобой совершенно согласен в том, что нельзя начинать с чего попало, но что начало — это по сущности своей начало философии: нельзя, да и не требуется скрывать того, что за ним последует философское рассуждение; и потому, что касается на-

336

чала, я требую для него еще большего, чем ты, а именно — чтобы оно уже само по себе было философией по самой сути дела, чтобы оно открывало свою принадлежность философии и, значит, было чем-то большим, чем просто потребностью философии, но я не требую от него больше того, чем оно может быть как начало философии. Те же, кто в самом начале имеет уже идею философии, абсолютное и господа бога во всем его величии, те, конечно, не знают толка в деле. Сомнение — это великое и достойное начало; тут я согласен с тобой. Но нельзя ли обвинить его в vitium subreptionis грехе обмана], именно в том, что оно выдает себя за потребность философии, но уже само является философией, в том, что сомнение есть анализ сомнения в его premiers elements [первоэлементах], благодаря чему в нем сказываются противоречия, причем такой анализ, с невинным видом, будто он еще не философствование, пытается очернить философию; но клевета запрещена императорскими декретами, и любая судейская коллегия в подобной разыгранной наивности должна была бы усмотреть уже métaphysique или ideologie и должна была бы осудить соответствующего претендента на роль философа за клевету и за vitium subreptionis — и это в полном соответствии с законом.

В ином отношении ты признаешь, что сначала берешь сомнение как факт; и я тоже склонен считать, что начало может иметь только форму факта или, лучше сказать, непосредственного, ибо потому это и начало, что оно еще не развито; только развитие приводит к чему-то такому, что уже не есть непосредственное, но что опосредовано иным. Однако по своему содержанию сомнение есть скорее противоположность всякому факту или непосредственному, есть уже нечто гораздо большее, чем начало, — media res [середина], то, что между началом и концом; не знаю, не vitium ли это — одновременно sub-et obreptionis.

Но здесь я прервусь, чтобы поблагодарить тебя за Дружеские чувства, выраженные в конце письма; если говорить о моих желаниях, то у меня нет большего, чем высказанная тобой мысль; моя единственная и конечная цель — быть преподавателем в университете.

337

У меня были надежды на Эрланген, тамошний сенат предлагал мне, но у нас ничего не доводится до конца; здесь у меня жалованье 1200 гульденов и даже немного больше, и мне пришлось бы указать мотивы для перемен, в том числе и для повышения. Гиссен был бы весьма приятен для меня ввиду большей близости к тебе. Здесь мы из-за бесконечных реорганизаций и формализма ни до чего не дошли, и если...

Но в этих нынешних условиях времени, при этом шуме и гаме можно ли надеяться, если все деньги идут на другие нужды, что много средств будет затрачиваться на спокойную науку, тем более на философию и métaphysique? И если даже какое-нибудь министерство заинтересовано в хороших юристах, медиках или хороших теологах, по той причине, что ему в его делах таким препятствием бывает всякая посредственность, сколь немногие знают, что изучение философии — это подлинная основа всякого теоретического и практического образования! Место в Гиссене занято; философия и без того, как считается, отжила свой век. Считают подходящим, для того чтобы стать профессором философии, человека, который ничего путному не учился и негож ни на что лучшее; обычно на такие места

ставят домашних учителей министров , впрочем, я знаю почву в Д[армштадте], хотелось бы, что бы ты нашел что-нибудь получше или такую почву, которую ты мог бы обрабатывать первым, и я бы стал...

50 (219). ГЕГЕЛЬ — НИТХАММЕРУ

Нюрнберг, 21 мая 1813 г.

Я дал поручение книгопродавцу переслать Вам, любезнейший друг, экземпляр 2-й части моей «Логики» (2-й раздел I тома). Долгая задержка моего ответа объясняется этой работой. Это для меня хорошая отговорка. На самом же деле книга была отпечатана уже в декабре...

Задержанное жалованье за два года мы наконец получили. Это был уже съеденный хлеб, ибо столько же мне, конечно, пришлось занимать в долг. Немало

338

сил пришлось затратить, чтобы выколотить эти деньги. Но и в помощь нам была немалая сила — приближались несколько сот тысяч казаков, башкир, прусских патриотов ' и т. д., и дело пошло. Самое лучшее во всем этом, что мы получили эти деньги без казаков, башкир и прочих превосходных освободителей. Три года назад не было еще нужды в подобной затрате энергии. Тогда было достаточно сотни австрийских ополченцев, чтобы мы получили все задержанное. Нам живется неплохо только тогда, когда враг близок.

Тесть мой болен с начала декабря. Теперь он ослаб настолько, что всякие надежды оставлены, сознание его почти уже бессвязно. Можете представить, как тяжело приходится моей теще и жене в ее положении. У него еще нет состояния отчасти потому, что отец его еще жив, отчасти потому, что основные доходы приходятся на семейный фонд и лично на него, так что они отпадают вместе с ним.

Иена и на этот раз, как видно, много выстрадала.

Прощайте. Ваш Гегель