6 Августа 42 г.

Папулька!

 Вчера отправила тебе открытку, а сейчас вот есть время написать письмо. Как тебе написать — не знаю. Много есть чего порассказать, да всего не напишешь. Деремся мы здорово. Все время гоняю на машине по передовой, забираю раненых. Минута затишья — читаю бойцам, рассказываю. Есть у меня карточка, посылаю её тебе. Это мы снимались в пути. Береги ее, она у меня единственная и напоминает мне о многом. Когда-нибудь в другой раз напишу. Не раз уже бывала под бомбежками и под обстрелами. Первое время как-то не по себе было, а сейчас ничего, привыкла.

 ...Прут сволочи к Дону. Ну, а мы их косим и косим. Не гулять им, мерзавцам, по донским степям.

 Давно от тебя ничего не получала. Далеко мы сейчас от Москвы. Очень мне обидно, что не удалось съездить в Москву, — это я сама виновата,прошляпила. Меня потом наш генерал ругал за это. Один раз, говорит, ехал, хотел тебя взять, да куда-то умчалась на лошади. А я как раз взяла его лошадь и поехала на стрельбище, километров за двенадцать.

 Я тут три ночи не спала подряд; ты думаешь, хоть маленько похудела? Ничего подобного. Как ни в чем не бывало. Ты не сердись на меня, если долго не получаешь писем. Не думай, что я по лености своей не пишу. У нас, знаешь, бывает такое время, что вздохнуть некогда, не то что сесть написать письмо.

 Я была одно время в медсанбате, он от передовой так километров и пяти, но, как я уже писала, все время ездила на передовую. Сейчас я на командном пункте. Если езжу на передовую, генерал ругает. Говорит, чтоб потерпела немножко, что мне предстоит еще очень большая работа. А мне не терпится.

 Как бы хотелось хоть часок побыть с тобой. Письмо у меня, должно быть, очень бессвязное. Потому что мысли прыгают, и никак их не утихомиришь. А толком ничего так и не написала. Вот я тебе сейчас пишу, а снаружи кричат: "Воздух!". Сейчас обстреливать подлец начнет. Низко спускается. Заход делает. Ухнула зенитка. Ну, говорила, —строчить будет. Строчит гад.Ну, ладно. Ему долго не летать! Не тут, так малость

 подальше собьют. Закурю я сейчас за тебя хорошую папироску. Опять курить начала. Но теперь, я думаю, ты мне простишь и ругать не будешь.

 Вот и сейчас генерал уезжает на передовую. Просилась— не берет. Стоит надо мной и смеется, что я тебе пишу. Пожаловаться тебе разрешил, а брать — не берет. Тут каких-нибудь четыре километра. Возьму лошадь да поеду, а то и пешком пройдусь.

 Пора кончать. Получила задание, правда, не боевое, бегу выполнять. Получай мой крепкий жизнерадостный

 фронтовой поцелуй.

Гуля.

Р. S. Все-таки выклянчила, берет с собой.

 «Тихий» Дон

 

 

8 Августа 42 г.

Папочка, как только свободная минутка, стараюсь ее использовать, чтобы тебе написать. Из Уфы, кроме одной открытки и письма, до сих пор ничего не получила. Очень волнуюсь, как там они, что с Ежиком. Может, ты что-нибудь получил от них, напиши, пожалуйста.

 Мне страшно хочется хоть на минутку увидеть Ежика. Он, наверное, уже совсем большой. Вот уже четыре месяца промелькнуло, как я его не видела. Выехала весной, и вот на носу уже осень. Карточка, которую ты должен был получить в предыдущем письме, сфотографирована по дороге из Узловой к Дону. Рядом со миой, справа от меня, стоит наш генерал.

 Ехали замечательно, настроение у всех было бодрое. С нетерпением ждали приезда и первого боя. «И грянул бой». Нет, не будучи в боях, не испытав на собственных плечах всех трудностей, невозможно почувствовать до конца радость победы. Когда бойцы идут в атаку, когда катится раскатами «ура», не знаешь, не помнишь

 ничего. Перед тобой только поле боя, и ты следишь, следишь за каждой точкой на бесконечно расстилаю-щейся перед тобой степью до боли в глазах. Там кто-то упал, посылаешь санитаров, летишь сама. И ни свист снарядов, пуль, мин, ни строгие окрики не в силах тебя остановить. Тело становится каким-то невесомым, и только тогда, когда машина, груженая ранеными, выезжает из зоны обстрела, напряжение становится меньше. Но глаза всматриваются в глубокую синеву неба: нет ли там «рамы» или другого крылатого стервятника. Ведь у тебя бесценный груз — люди, жизнь которых доверена тебе, а минута невнимательности к машине грозит быть расстрелянной или сожженной. При виде все приближающейся черной точки останавливаешь машину, маскируешь ее предусмотрительно захваченными ветками, так как не везде в степи ты найдешь кустарник, помогаешь ходячим выйти и залечь в канавы, углубления. Залезешь обратно в кузов к тяжелораненым и, держа наготове верный ППШ, начинаешь им что-нибудь, рассказывать, чтоб не столь долго длилось время, А сама не перестаешь следить за тревожным небом...

 Сколько хочется написать, объяснить тебе, но всего не напишешь. Да и на бумаге выходит как-то не так, как на словах. Зовут на КП, кончаю писать. Пиши чаще. Чаще и побольше.