Автопортрет. 1775. Париж.

Художнику пошел семьдесят шестой год, когда он написал пастелью этот автопортрет. Мастер скромных бытовых картин из жизни простых го­рожан, натюрмортов, изображающих то домаш­нюю утварь, то предметы художнического обихо­да, Шарден обратился к жанру портрета лишь в старости. Он привык писать с натуры, пристально вглядываясь в предмет изображения, и не терпел никакой работы только «по памяти». Рассказыва­ли, будто он не мог закончить одного натюрмор­та с кроликом, так как за время многочисленных сеансов дичь испортилась, а шкурки новых, кото­рые ему приносили, были другого тона. Эту придирчивую честность в общении с натурой он перенес на портрет, когда его зрение начало слабеть и он уже не мог с такой же зоркостью фиксировать более обширные объекты. Позиро­вать самому себе было удобно. Да к тому же на склоне дней мастер как бы подводил итоги жиз­ни. Не любя рассуждать, он нашел наилучший для себя способ показать, как он мыслил свою личность и свое дело. Художник изобразил себя «крупным планом». Голова и верхняя часть груди едва умещаются в узком пространстве холста. Благодаря этому ли­цо кажется совсем приближенным к зрителю: его приходится рассматривать вплотную. Лицо, окутанное легкой, прозрачной светотенью, обращено к зрителю. Глаза за большими круглы­ми очками, как-то по-домашнему оседлавшими крупный нос, смотрят внимательно, со спокойной заинтересованностью. Плотно сжаты тонкие гу­бы, во всем облике угадывается ум и чувство соб­ственного достоинства. Правда, без подчеркнутой афишированности, а, наоборот, очень скромно, просто до будничности. Немало способствует такому ощущению образа и то, что мастер изобразил себя в повседневном, рабочем облике. На нем домашний халат, шея небрежно завязана платком. Что-то вроде чалмы окутывает голову, а поверх нацеплен зеленый ко­зырек, защищающий слабые глаза от резкого света. Для Франции XVIII века в этом был если не вы­зов, то твердо отстаиваемый принцип. В Европе господствовал тогда парадный аристократиче­ский портрет, где человек изображался в пыш­ном и уж, во всяком случае, изящном одеянии, таким, каким он должен был являться в обще­стве. В этих портретах могло быть много подлин­ной тонкости, рафинированности не только внеш­ней, но и внутренней, но не бывало той естествен­ной простоты, того особого жизненного тепла, той свободной сердечности, которая так полно рас­крывается в автопортрете Шардена. Отсутствие парадного блеска отнюдь не означало отказа от богатства живописного языка. Совре­менники восхищались — и по праву — колори­стическим даром Шардена. Великий поклонник и пропагандист искусства художника Дени Дид­ро, этот воинствующий материалист-просвети­тель, писал о нем: «Вот кто понимает гармонию красок и рефлексов. О, Шарден! Это не белая, красная и черная краски, которые ты растира­ешь на своей палитре, но сама сущность предме­тов; ты берешь воздух и свет на кончик твоей кисти, и ты накладываешь их на холст». В автопортрете живописные достоинства искус­ства Шардена раскрылись вполне. Как и обычно, здесь нет эффектных контрастов цвета, нет звучных открытых тонов, нет причудливой лег­кости манеры. Колорит Шардена внешне очень скромен; он выдержан в общем непритязательно-будничном серо-серебристом тоне. Белое, теплое желтое, неяркое розовое, приглушенно зеленое сливаются в тончайших гармониях сложных то­нальных переходов. Поэтому и образ человека при всей его простоте и подчеркнутой обыкно­венности проникнут неброской, но глубокой по­этичностью. Человеческая душевность нашла здесь свое удивительно чистое и гармоничное во­площение. Вот почему автопортрет Шардена чужд всякой прозаической сухости, протокольной пунктуальности в воспроизведении натуры при всей, как уже сказано, пристальности в передаче всех деталей изображения. Современник вспоми­нал такой характерный разговор: «Однажды не­кий художник очень хвастался теми способами, к которым он прибегает для очищения и усовер­шенствования своих красок. Г-ну Шардену на­доела болтовня этого человека, в котором он не знал других качеств, кроме холодного и загла­женного исполнения. Он спросил: «Но кто вам сказал, что пишут красками?» — «А чем же?» — возразил удивленный собеседник. «Пользуют­ся красками, но пишут чувствами». В методе Шардена была большая правда, правда утверждения красоты обыденной жизни простых людей Франции. И хотя этот человек черпал свою поэзию в узком, казалось бы, домашнем кругу, его искусство способствовало укреплению самосознания «третьего сословия». Не случайно Дидро, один из духовных провозвестников гряду­щей революции, так ценил искусство своего дру­га. Он понимал, что устои старого порядка сосло­вной монархии расшатываются также и утверж­дением ценности человека труда, а не аристокра­тического происхождения. Шарден не дожил десяти лет до революции 1789 года. Но он наряду с мыслителями и писа­телями-просветителями был среди тех, кто го­товил духовную почву для ее победы. И недаром с автопортрета Шарден смотрит ясным взором человека, честно прожившего свою жизнь. Лицо его ясно, как это бывает лишь у людей с чистой совестью.

(Вопр.№52)Карточный Домик

 

Жан-Батист Симеон Шарден (1699-1779) прославился, прежде всего, как непревзойденный мастер строгих и скромных натюрмортов и блистательный колорист. Однако, он не менее известен и как жанровый художник. Всю жизнь безвыездно проживший в Париже, склонный к тихому семейному существованию, Шарден с теплотой выражал в живописных композициях уютные домашние заботы третьего сословия.

Тихий и спокойный мир простых домашних предметов и незатейливых повседневных занятий, очищенный от суетной пестроты мелочей, остановленный в движении и помещенный Шарденом в безвременное закрытое пространство, приобрел под его кистью поистине эпическое величие. Оставленные на каминной полке кувшин с водой, пара луковиц и недокуренная трубка, забытые на кухонном столе кастрюли, глиняный горшок и нарезанное для рагу мясо или кухарка, чистящая репу и подросток, самозабвенно выдувающий в соломинку мыльный пузырь - на всем лежит отпечаток вечности...

Отдельное место в искусстве Шардена занимал детский жанр. Художник неоднократно повторял и варьировал свои композиции, но наибольшее количество вариантов, пожалуй, имеет только сюжет строительства карточного замка. Исследователи выделяют четыре основных варианта: композиция горизонтального формата, известная по гравюре П. Фийоля; вариант из Лувра; картина из вашингтонской Национальной галереи искусств; и, наконец, вариант из лондонской Национальной галереи, изображающий сына парижского торговца и друга Шардена Ле Нуара.

( Вопр.№53) “Прачка”-1737

Жан Батист Шарден написал множество знаменитых картин, среди которых есть полотно «Прачка», написанное в 1737 г.

В темной комнате, лишь наполовину освещенной дневным светом, светлыми и относительно яркими красками нарисован передний план. На картине он представлен молодой прачкой, ребенком, скорее всего ее сыном, и сидящим с поджатыми под себя лапами котом.

Девушка занята привычной и будничной работой – стиркой. Каждое ее действие уже повторялось сотни раз, и она не обращает внимания на свое занятие, а лишь смотрит умиротворенным взглядом в окно, как будто с надеждой увидеть там скорые перемены. Простой и работящей девушке тоже хочется вырваться из всего окружающего ее быта, сменить скромную и мрачноватую комнатку на вызывающие восхищение хоромы. На ее лице даже видна небольшая улыбка, вызванная всеми этими фантазиями.

Остальные персонажи на картине вполне счастливы тем, что имеют: ребенок наслаждается занятием, которое его мать придумала для него – выдуванием мыльных пузырей, а кот – тихим сном. За дверью мы видим вторую прачку, развешивающую белье, но о ее мыслях мы можем только догадываться.

Как и подобает настоящему художнику, Шарден проявляет особое внимание ко всем деталям картины, которые позволяют передать все тяжести жизни обычных людей: деревянный бак для белья, коричнево-черный медный таз, стоящий на полу, ступу – все это он рисует с бережностью, с которой рисовались самые живописные портреты.

Жан Батист Шарден был человеком, любящим трудиться всерьез, без хитрости. Целеустремленность, настойчивость в сочетании с талантом, которым он обладал от природы, позволили ему добиться огромных высот в мире искусства. Так, на этой картине, он изобразил всего один день из жизни простого люда, наблюдая который, любой зритель посочувствует тяжелой доле матери, снисходительно улыбнется, посмотрев на ребенка, и погрузится в глубину картины со всеми этими домашними предметами, которые, как живые, максимально передают атмосферу рисунка.