Кризис «порченых монет»

Этот болезненный эпизод в финансовой истории интере­сен тем, что кризис охватил исключительно металлические деньги и не затронул банковские кредиты. Принцы, аббаты, епископы и даже римский император не гнушались сниже­нием качества чеканки выпускаемых в широкое денежное об­ращение монет (но не золотых и серебряных монет крупного номинала) за счет увеличения стоимости уже существующих монет, уменьшения содержания драгоценных металлов в ис­пользуемом для изготовления монет сплаве и уменьшения металлического веса. Это позволяло правителям пополнить казну, чаще всего в связи с увеличением военных расходов. В 1616 г. в Европе вспыхнула Тридцатилетняя война. Изна­чально «порча монет» использовалась только для внутрен­него применения. Затем появилась идея о том, что вывозить фальшивые монеты в соседние княжества и обменивать их там у непосвященных простых людей на полновесные деньги более выгодно. Соответственно, княжествам, пострадавшим от притока фальшивых денег, в качестве защитных мер и для финансирования военных приготовлений приходилось сни­жать ценное содержание своих собственных монет и пере­носить потери на других соседей. В результате производство облегченных (порченых) монет из полновесных на государ­ственных монетных дворах оказалось поставлено на поток.

«Порча монет» приобрела столь масштабный характер, что разменные монеты фактически полностью утратили свою ценность; дети использовали их в своих уличных играх, как в рассказе Льва Толстого «Иван-дурак».

Некоторые источники утверждают, что первая интервен­ция порченых монет в сопредельные государства началась из Италии, и затем через епископа Чурского фальшивые деньги попали в южную Германию. Однако тот же самый источник заявлял, что подделка монет в Верхне-Рейнской области, включавшей Страсбург, имела особенно возмутительные масштабы. Начавшись приблизительно в 1600 г. с небольших объемов, процесс «порчи монет» после 1618 г. стал набирать обороты, и постепенно это явление распространилось по всей Германии, Австрии, Польше, территориям, ставшим впоследствии Венгрией и Чехословакией и, согласно не­которым источникам, через Россию добралось до Ближнего и Дальнего Востока [15].

«Пузыри» компаний Миссисипи и Южных морей

Эйкерман назвал кризис 1720 г. первым международным кризисом по той причине, что спекулятивный ажиотаж, раз­разившийся в 1717-1720 гг. во Франции и Великобритании, затронул города Нидерландов, северной Италии, а также Гам­бург [16]. Ценовые «пузыри» компаний Миссисипи и Южных морей были связаны между собой различными способами. Уже в 1717 г. британские инвесторы начали пристально сле­дить за проводимой в Париже торговлей акциями банков Джона Лоу и компании Rue de Quincampoix. В мае 1719 г. английский посол в Париже получил письма от своих друзей и родственников из Шотландии, которые просили его купить для них акции Компании Миссисипи. Тридцать тысяч ино­странцев, включая представителей британского дворянства, посетили Париж для того, чтобы купить акции лично. В мае посол Стейер убеждал свое правительство в необходимости принять необходимые меры для того, чтобы составить кон­куренцию Джону Лоу и, таким образом, замедлить отток денег из Великобритании в Париж. Когда созданная Лоу система в декабре 1719 г достигла своего пика, некоторые спекулянты, включая герцога Чандосского, продали акции Компании Южных морей и купили акции Компании Мис­сисипи [17].

В то время как британские спекулянты покупали акции Компании Миссисипи в Париже, многие европейцы поку­пали акции Компании Южных морей в Лондоне. Сэр Тео­дор Янссен вел длинный список покупателей этих бумаг из Женевы, Парижа, Амстердама и Гааги. Одним из группы французских инвесторов был банкир Мартин, который под именем Чарльза Маккея подписался на приобретение акций на сумму 500 фунтов стерлингов, сделав при этом приписку: «Когда окружающий нас мир впадает в безумие, мы должны подражать ему в какой-то мере». Бернский кантон, который вложил в акции 200 ООО фунтов общественного капитала и сумел вместе с другими немногочисленными счастливчи­ками вовремя от них избавиться, получил прибыль в размере 2 млн фунтов [18].

Амстердам получал прибыль от своих лондонских и па­рижских приобретений. Голландцы сумели продать свои ак­ции Компании Миссисипи в правильный момент и потеряли на крахе не слишком много. В апреле 1720 г. Дэвид Льюв, воз­можно, несколько преждевременно продал свои акции Ком­пании Южных морей и купил бумаги Государственного банка Англии и Ист-Индской компании. К концу того же месяца голландский банкир Креллиус заметил, что происходящее на Биржевой аллее наводит на мысль о том, что «на улицу выпустили всех сумасшедших разом» [19]. В июне и июле пассажирские суда курсировали между Великобританией и Амстердамом, и вот 16 июля около 80 евреев, пресвитериан и анабаптистов, спекулянтов с Биржевой аллеи ринулись в сторону Голландии и Гамбурга, чтобы преумножить свои капиталы за счет спекуляций акциями континентальных страховых компаний [20].

К осени 1720 г. и Британия, и континентальная Европа со­вместно терпели финансовое бедствие. Французский банкир Сэмюэль Бернар был послан в Лондон, чтобы продать там акции Компании Южных морей в обмен на золото и вернуться с ним во Францию, где система Лоу дала сбой. Голландские банки «резко сбавили ход, отзывая авансовые платежи, от­казываясь от пролонгаций выданных ссуд, продавая акции, на­ходящиеся у них в имущественном залоге» [21]. В Амстердаме курс британского фунта, подорожавший в апреле по отноше­нию к голландскому гульдену с 35,4 до 36,1 гульдена за фунт, когда акции Компании Южных морей росли, и «Франция, Гол­ландия и до некоторой степени Дания, Испания и Португалия» их покупали, к 1 сентября снизился до уровня 33,9 гульдена за фунт, поскольку «иностранцы потеряли всякий интерес канглийским ценным бумагам». Но в разгар паники обменный курс восстановился до 35,2 гульдена за фунт [22].

1763-1819

Кризис 1763 г. вовлек в свою орби ту, главным образом, Гол­ландию, Гамбург, Пруссию и Скандинавию, с последствиями для Лондона и помощью из него же. Франция, выступавшая общим противником в Семилетней войне, оказалась не за­тронута кризисом. Джордж Чалмерс утверждал, что фактором кризиса была и спекуляция земельными участками в Соеди­ненных Штатах, но другие свидетельства этого ие подтвержда­ют [23]. Амстердам служил перевалочным пунктом в цепочке платежей, направляемых британским союзникам, и голландцы расширяли кредит, инвестируя и в британские государствен­ные облигации, и в «дружеские векселя», подписанные тор­говыми домами в Стокгольме, Гамбурге, Бремене, Лейпциге, Альтоне, Любеке, Копенгагене и Санкт-Петербурге, что приво­дило к легкомысленному строительству мощного кредитного здания на слабом фундаменте (точно как в поговорке о карточ­ном домике). Наряду с «дружескими векселями» в Амстердаме имели хождение и векселя, обеспеченные товарными контрак­тами. Когда после окончания войны цены на сырьевые товары упали — особенно иа сахар после того, как был возобновлен импорт из французской Вест-Индии, — векселя остались без оплаты [24]. Гамбург предупреждал амстердамские торговые дома о том, что выплаты будут приостановлены в том случае, если банк DeNeufvilles не получит поддержку. К одному адре­сату письмо пришло слишком поздно [25]. Другой заявил о невозможности поддержки банка с настолько подмоченной репутацией [26]. В конечном счете DeNeufvilles был объявлен банкротом и мог заплатить своим кредиторам 70% от суммы обязательств, но это стало известно уже после того, как банк достиг с кредиторами соглашения о выплате им 60% долга. В итоге гамбургским кредиторам пришлось ждать 36 лет, что­бы получить хотя бы эту сумму [27]. «Контрольный выстрел» был произведен королем Пруссии, Фридрихом И, который в 1759 г. пошел на «порчу» серебряных монет, чтобы профи­нансировать свои военные расходы. Он собрал старые монеты и отчеканил в Амстердаме новые в счет кредитов, полученных от голландских банкиров [28]. Вывод из оборота старых монет для чеканки новых оказал дефляционное давление на кредит из-за уменьшения объема денежной массы.

Лондон пришел на выручку Амстердаму и принял на себя значительную часть голландских торговых и финансовых сделок со Скандинавией и Россией. Вопреки своему желанию, король Фридрих должен был помочь берлинским торговцам, которые пострадали от кризиса, поскольку их векселя были опротестованы [29]. Шведские торговые дома в начале осени 1762 г. сетовали на то, что их счета не оплачивались в Ам­стердаме, в то время как денежные переводы, посланные для покрытия векселей, были приняты. Пытался ли Амстердам спасти свою финансовую систему за счет продажи британ­ских ценных бумаг? Вильсон настаивал, что именно таким образом Амстердам экспортировал кризис в Лондон. Картер, в свою очередь, утверждала, что ей не удалось найти доку­ментальных свидетельств, подтверждающих осуществление таких продаж [30].

В 1772 г. кризис распространялся из Шотландии и Лон­дона в Амстердам и затем в Стокгольм и Санкт-Петербург. Массовый отток металлических денег из Парижа в Лондон подпитывал ажиотаж вокруг провинциальных банков в пе­риод «господства террора» в 1792 г., который достиг своего пика в январе 1793 г., когда был обезглавлен король Луи XVI. Направление потока металлических денег коренным об­разом изменилось лишь в 1797 г., когда порядок в денежно- кредитной системе был более или менее восстановлен.

Британский кризис 1810 г. носил локальный характер: британские экспортеры сначала переусердствовали с про­дажами в Бразилию, а затем оказались отрезаны блокадой от выходов в Балтийское море. Эхо этого кризиса докатилось до Гамбурга и Нью-Йорка.

Международные аспекты кризисов 1816 и 1819 гг. были обусловлены перспективами, открывшимися после окон­чания войны в 1814 г., которые привели к существенному росту продаж британских товаров в континентальной Ев­ропе. Период «безумного экспорта» вскоре завершился, как и бум вокруг компаний Южных морей и Миссисипи. Когда цены рухнули, грузопотоки были направлены в Северную Америку, что привело к введению пошлин в Соединенных Штатах в 1816 г. Результатом стала глубокая депрессия [31]. В 1818 и 1819 гг. паника наблюдалась по обе стороны Атлантики, которые были связаны тесными экономически­ми связями. Британский кризис 1819 г. последовал за кра­хом товарных спекуляций 1818 г. [32]. 1819 г. был отмечен возобновлением обмена бумажных денег на металлические и резней в Петерлоо, когда бастующие манчестерские рабо­чие и члены их семей были атакованы правительственными конными отрядами, убившими, по крайней мере, 8 человек; Смарт назвал этот период «годом бедствий» [33]. В Амери­ке панику посеял Second Bank of the United States, который через свои филиалы потребовал от банков штатов погасить имеющиеся у него на руках государственные обязательства. Речь шла о $4 млн «звонкой монетой», необходимых для возмещения кредитов, полученных в Европе в 1803 г., иа вы­куп штата Луизиана у французского правительства [34.] Но Second Bank сам по себе был «пузырем», восстановленным в 1817 г. после закрытия в 1811 г. Банк управлялся жад­ными и погрязшими в коррупции директорами, которые принимали простые векселя в качестве платы за акции, ре­гистрировали акции на разные имена, чтобы обойти закон, ограничивающий концентрацию собственности в одних руках, выдавали ссуды под ценные бумаги или банковские акции, а также без имущественного залога и позволили клиентам превышать кредитные лимиты. Хаммонд заме­тил, что умеренный темп развития бизнеса, каким он был в XVIII столетии, уступил место демократической страсти к быстрому обогащению, и рычаги управления Second Bank как раз и находились в руках обуянных этой страстью, бес­принципных людей [35].

1825—1896

Кризис 1825 г. охватывал в основном Великобританию и Южную Америку, хотя в значительной мере затронул и Францию, вызвав в январе 1828 г. панику и в Париже. Британская паника, начавшаяся в декабре 1825 г., привела к остановке континентальных продаж, что имело негатив­ные последствия для банков в Париже, Лионе, Лейпциге и Вене и повлияло на снижение объема спроса на итальян­ском и других, зависимых от европейских финансовых цен­тров рынках. Особенно бедственное положение сложилось в Эльзасе — районе, специализировавшемся на производ­стве текстильной продукции. Из-за недостатка наличных денежных средств компании использовали векселя, общий объем которых составлял от 9 до 16 млн франков. В декабре 1827 г. эта система расчетов рухнула из-за отказа париж­ских банков принимать к оплате эльзасские бумаги. В это же самое время лондонский кризис, возникший на осно­ве перекупленности южноамериканских акций, нагрянул в Европу [36].

Эйкерман называет кризисы 1825 и 1836 гг. «англо- американскими» в отличие от кризиса 1847 г., который был англо-французским [37]. Но и англо-американские кризисы отличались друг от друга: кризис 1825 г. был англо-южно­американским, а кризис 1836 г. возник в экономических отно­шениях между Великобританией и США. Кроме того, в 1836 г. ситуация достигла более критического уровня, чем в 1825 г.

Как уже было отмечено ранее, президент Джексон по­лагал, что ответственность за кризис 1836-1839 гг. должна быть в равной пропорции разделена между Великобрита­нией и Соединенными Штатами, в то время как Мэтьюз счи­тал поиск первоисточника проблем бесполезным занятием.

Денежно-кредитное расширение в этих двух странах про­исходило по разным сценариям. Неоправданно высокими рисками отличились американские банкиры, чему способ­ствовал начавшийся импорт серебра, зато в Великобрита­нии после принятия новых законов в 1826 и 1833 гг. стали появляться новые акционерные банки. Британцы спекули­ровали хлопком, хлопковыми изделиями и ценными бума­гами железнодорожных компаний; в США спекулятивный ажиотаж наблюдался вокруг хлопка и земельных участков, особенно тех, на которых можно было выращивать хлопок. Кроме того, британский экспорт в Соединенные Штаты финансировали англо-американские торговые дома в Ве­ликобритании.

Кризис ни в коем случае не был исключительно внутрен­ней англо-американской проблемой, хотя он часто обсужда­ется именно в таком контексте с акцентом на то воздействие, которое он оказал на формирование дисконтной политики Государственного банка Англии [38]. Хоутри заявляет, что кризис, начавшись в Великобритании в 1836-37 гг., распро­странился на Соединенные Штаты и затем, в мае 1838 г., когда Великобритания спокойно выздоравливала, прорвался на территорию Бельгии, Франции и Германии, чтобы снова вернуться в Великобританию и Соединенные Штаты в 1839 г. [39]. Кризис, разразившийся в Соединенных Штатах, затра­гивал Францию и Германию, в том числе и напрямую — через снижение объемов импорта, снижение цен и имевшиеся фи­нансовые связи. Так, французский Лион практически сразу почувствовал на себе влияние кризиса из-за резкого сниже­ния объемов сбыта. До начала кризиса американский спрос служил залогом торгового успеха ярмарок, проводимых во Франкфурте и Лейпциге. Американские брокерские фирмы в Париже, которые находили финансы для своих сделок, глав­ным образом, в Лондоне, и американский банкир Сэмюэль Уэллес, который также полагался на финансы из Лондона, оказались перед угрозой банкротств уже весной 1837 г. [40]. Французский банк Maison Hottinguerпомогал американскому банкиру Николасу Биддлу финансировать корнер на рынке хлопка, задушивший владельцев хлопкопрядильных фабрик в Манчестере, Руане и Эльзасе летом и осенью 1838 г. перед крахом корнера в ноябре того же года по причине англо­французского бойкота [41]. Кроме того, Банк Франции обе­спечивал помощь Государственному банку Англии. Таким образом, к 1830-м гг. в финансовом мире существовали слож­ные трансатлантические торговые, ценовые и финансовые связи между Великобританией, Соединенными Штатами и Францией.

Тревожная финансовая ситуация, начавшая развиваться в Лондоне в январе 1847 г. из-за проблем с выкупом акций железных дорог, к концу лета переросла в кризис. Эйкер- ман заявлял, что это бедствие было англо-французским, но оно отразилось и на британско-индийской торговле, его последствия почувствовали и в Нидерландах, а также, до некоторой степени, в Германии и даже в США. Опреде­ленное понимание характера распространения кризиса может быть получено из отчета о количестве банкротств, подготовленного Эвансом, который подсчитал число слу­чившихся в тот перпод банкротств, но без учета размера активов рухнувших банков и компаний. Вероятно, наиболее точными из приведенных цифр будут данные по Велико­британии, поскольку но другим странам Эванс учитывал только «основные банкротства». Несмотря на имеющиеся серьезные неточности, табл. 7.1, показывающая ежемесячное количество банкротств, позволяет получить представление о том, как «ударная волна» кризиса распространялась по разным странам. Из нее видно, что британский кризис почти закончился, без учета Лондона, к тому моменту, когда по­следовала реакция на революции во Франции и Германии в марте и апреле 1848 г. [42].

Таблица 7.1. Отчет о банкротствах в период кризиса 1847-48 гг., по городам (количество банкротств)

Города	1847					1848
	Авг	Сен	Окт	Ноя	Дек	Янв	Фев	Мар	Апр	Май	Июн	Июл	Авг	Окт- Дек
Лондон	11	19	21	25	7	3	7	3	1	8	2	1	1	1
Ливерпуль	5	4	28	10	4		3						1
Манчестер		6	11	8	1				1
Глазго	2	4	6	9	7	6				1
Др. города Велико­британии	2	4	16	7	7	2		1	1					1
Калькутта					1	11	5		1	2				1
Др. города Британской империи											1	2	1	4
Париж		1				2	1	14	2
Гавр				1			1	5	2
Марсель		1			1	1		2	13
Др. города Франции			2			1		1		1	1
Амстердам				3	1	1		14	4		1
Др. города Нидер­ландов	1		1	4				4		1	1
Гамбург	1			2		1			7	4	3	1
Франкфурт					3	1			1
Берлин								3	4	1
Др. города Германии		2			1		1		6
Италия		3		7	1
Остальная Европа		1		3	2	1	1		1	1
Нью-Йорк		1		3	1				1	5				4
Др. города США														7
Остальной мир		1			1					2	1			2

Источник: Список составлен Д. Морьером Эвансом (D. Morier Evans, The Commercial Crisis, 1847-48, 1849; ре­принтное издание, Нью-Йорк: Огастус М. Келли, 1969), с. 69, 74,91-2,103-4, 105-6,112-13,118-20,123,127.

Банкротство Schaaffhausen Bank of Cologne 29 марта 1848 г. сыграло важную роль в развитии немецкого банковского дела. Прусское правительство позволило банку остаться на плаву путем преобразования в акционерное общество, несмотря на свою твердую политику противостояния расширению креди­та; этот прецедент проложил путь к существенному развитию немецких банков в 1850-х гг., что имело важные последствия для немецкого экономического роста [43]. Поскольку Кельи был ганзейским городом, указанный банк, вероятно, вхо­дил в торгово-банковскую сеть Л ондон-Лнтверпен- Гамбург- Бремеп-Гавр-Марсель, столь заметно представленную в от­чете Эванса. Один из современников утверждал, что Кельн был расположен на торговом перекрестке между Голландией, Брабантом, Францией и восточной и верхней Германией и что город пережил большое количество банкротств вследствие британского кризиса 1825 г. Тот же источник признавал, что за исключением некоторого участия в финансировании им­порта кожи из Латинской Америки, основной объем банков­ских финансов направлялся на поддержку местной тяжелой промышленности. Йохан Вольтер и Абрахам Шааффхаузеи начинали как торговцы кожей, покупая привозимые в Ис­панию из Латинской Америки шкуры, сначала через Амстер­дам, а затем и напрямую. Абрахам-младший был торговцем, комиссионером, экспедитором и банкиром с международ­ными связями. Однако возникшие в 1848 г. неприятности в значительной степени были связаны с финансировани­ем инвестиций в недвижимое имущество в Кельне. Почти четверть портфеля активов банка состояла из находящейся в собственности земли и кредитов одному-единствеиному застройщику, общий объем которых составлял 1,6 млн тале­ров, при том что капитал банка оценивался в 1,5 млн талеров. С ростом накала социальных волнений все большее число вкладчиков закрывали свои депозиты, предпочитая хранить сбережения в наличных деньгах. Чтобы устоять, банку при­шлось сначала привлечь голландского партнера, а затем вос­пользоваться помощью от двух отделений Прусского банка Prussian Seehandlung (еще одно государственное финансовое учреждение) и от агентства, проводившего прусскую лотерею. Получение разрешения на преобразование в акционерный банк Schaaffhausen scher Bankverein, возможно, было свя­зано с тем фактом, что акционерным банкам запрещалось вкладывать капитал в строительные участки и любые другие спекулятивные активы [44].

Бум, приведший к панике 1857 г., охватывал весь мир. Открытия месторождений золота в Калифорнии (1849 г.) и Австралии (1851 г.) привели к росту объемов экспорта в эти страны и увеличили кредитную базу в Европе и Соединен­ных Штатах. Тот факт, что Индия экспортировала намного больше, чем импортировала, позволил ей начать получать, наряду с Соединенными Штатами, приток капитала из Ве­ликобритании, которая предпочитала не вкладывать деньги в охваченную революциями в 1848 г. Европу. Активное саль­до платежного баланса было выражено серебром, которое в Европе заменялось недавно добытым золотом. И в Европе, и в Соединенных Штатах наблюдался железнодорожный и банковский бум. Расширению кредитной базы способство­вали и акционерные банки Великобритании, Германии, а так­же французские Credit Mobilier, Credit Fonder и Credit Agricole, которые обеспечивали значительными ссудами торговые и промышленные компании. Экономический рост в Скан­динавии был обусловлен торговым бумом, который стал следствием отмены британских «зерновых» законов, вве­дением лесных пошлин и принятием навигационных актов

45. . Плохой урожай и Крымская война, которая остановила российский экспорт, привели к росту цен на зерно во всем мире. Эти годы были, фактически, золотыми для британ­ских фермеров, несмотря на отмену законов о зерне в 1846 г. После войны цены на зерно снизились, поскольку россий­ские поставки вернулись на рынок, сократились и масштабы строительства железных дорог. Эффект «домино» привел к краху Ohio Life Insurance and Tmst Company — или, точнее говоря, Нью-Йоркского отделения этого банка — и к бан­кротствам в Нью-Йорке, Огайо, Пенсильвании, Мэриленде, Род-Айленде и Вирджинии, а затем в Ливерпуле, Лондо­не, Париже, Гамбурге, Осло и Стокгольме. Данные Эванса относительно количества банкротств в 1857 г. носят более отрывочный характер, чем в отношении событий 1847 г., и потому распространение «взрывной волны» банкротств не может быть четко отслежено. Банкротства американских банков практически совпадали по времени с периодом оттока британского капитала из Соединенных Штатов в ответ на увеличение процентных ставок в Лондоне.

Скорость распространения кризиса от банкротства Нью- Йоркского банка 24 августа через принятие «банковского акта» в Лондоне 12 ноября и до гамбургского займа в Ав­стрии 10 декабря поражает. Клэпхем заметил, что кризис почти одновременно проявился в Соединенных Штатах, Великобритании и Центральной Европе, а также ощущался в Южной Америке, Южной Африке и на Дальнем Востоке

45. . Розенберг назвал это «первым глобальным кризисом».

Торговая палата Elberfeld утверждала: «промышленность и торговля превратили мир в единое целое» [47].

Кризис 1866 г. представлял собой финальную фазу кри­зиса, начавшегося в 1864 г. Эйкерман отмечал, что этот кри­зис проходил по тому же сценарию, что и кризис 1857 г., поскольку он следовал за Гражданской войной, так же как кризису 1857 г. предшествовала Крымская война, а крах рынка хлопка в 1866 г. имел много общего с крахом рынка пшеницы, имевшим место десятилетием ранее [48J. Включе­ние в рассмотрение событий 1864 г. опровергает распростра­ненное представление о том, что кризис был исключительно британским [49]. Паника, случившаяся в «черную пятницу», 11 мая 1866 г., была тесно связана с тревожными биржевыми ожиданиями, а затем и с фактом начала прусско-австрийской войны. Тогда же, И мая 1866 г., итальянское правитель­ство приостановило обмен лиры на золото и заимствовало у национального банка 250 млн лир [50]. Отмена золотого обеспечения была вызвана оттоком капитала в Париж, ко­торый, в свою очередь, пострадал от продаж иностранных ценных бумаг. Лондонский рынок в середине апреля оста­вался шатким из-за слухов о войне. Берлинская фондовая биржа запаниковала 2 мая в связи с объявленной мобили­зацией и повторно — 12 мая, когда война началась. 11 мая Прусский Центральный банк поднял свою учетную ставку до 9%. Паника, начавшаяся в Лондоне в тот же самый день, была проявлением общего стремления вывести капитал из рискованных ценных бумаг в период острого финансово­го бедствия. Альфред Андре, парижский банкир, ведущий свою основную деятельность в Египте, которого в период кризиса интересы дела привели в Лондон, провел там, по его словам, «изнурительную неделю». Он вернулся в Па­риж 17 мая с убеждением, что инвестиционные компании рухнули, а бизнес оказался парализован в Италии, Пруссии, Австрии и России. При этом Франция все еще держалась на подъеме, но никто не знал, как долго она сумеет противо­стоять всеобщему кризису [51].

Между американским «золотым» кризисом в сентябре 1869 г. и австрийским кризисом, имевшим место в том же самом месяце, нет никакой очевидной связи. Валюты обе­их стран были плавающими. В обеих странах наблюдался послевоенный инвестиционный бум, хотя разрушительные последствия войны в Соединенных Штатах были намного более заметными. Вирт предварил свой краткий обзор «ве­ликого краха 1869 г.», который предшествовал действитель­но значительному падению 1873 г., некоторыми замечания­ми о немецких и австрийских инвестициях в Соединенные Штаты, о вторжении американских товаров на европейские рынки и об укреплении транспортных и банковских связей между разными берегами Атлантики [52]. В отчетах времен «золотого» кризиса в США 1869 г. Австрия не упомина­ется [53]. По связь этой страны с попыткой Джея Гулда и Джеймса Фиска сыграть на повышении золота все же прослеживается через учет «золотой премии» в ценах на пшеницу (при расчетах в бумажных долларах). Послед­ствия сентябрьского кризиса 1869 г. играли важную роль для Венгрии, которая жила за счет выращивания пшеницы [54]. Гулд констатировал, что Соединенные Штаты могли продавать пшеницу Великобритании, успешно конкури­руя с дешевой рабочей силой и транспортной близостью Средиземноморья, при золотом ажио на уровне 45, но про­давать при золотом ажно ниже 40 американцы уже были не в состоянии [55]. Сентябрьское снижение золотого ажио в Соединенных Штатах должно было улучшить венгерские экономические перспективы.

История кризиса 1873 г. начинается с выплаты Францией контрибуции в пользу Пруссии. Десятая часть предусмо­тренного объема была выплачена золотом в 1871 гг, что вы­звало в Германии существенный рост спекуляций, которые затем распространились и на Австрию [56]. Джей Кук» по­страдавший на операциях с бумагами Northern Pacific, на­ходился в это время в поиске капитала для финансирования строительства железных дорог в Европе. Он пытался занять деньги во Франкфурте, но не мог конкурировать с немец­ким и австрийским строительным бумом [57]. Следующими вехами стали: открытие Суэцкого канала в 1869 г.; ошибка немецких властей с вводом в обращение новых монет до вы­вода из употребления старых; грандиозный чикагский пожар, случившийся 9 октября 1871 г. [58]; и особенно воодушевле­ние, вызванное объединением Германии иод руководством Бисмарка. Немецкие инвестиции в размере 90 млн фунтов стерлингов, произведенные за счет полученной от Франции контрибуции, поставили под удар стабильность финансовой системы Великобритании из-за возникновения угрозы кон­вертации этих вложений в золото. Франция, испытывавшая огромный денежный дефицит по причине выплаты ею все той же контрибуции, оказалась не затронута инфляцией, охватившей остальную Европу.

Важным вопросом является существование связи между крахом в Австрии и Германии в мае 1873 г. и аналогичным бедствием, случившимся в Соединенных Штатах в сентябре. Наличие одного из связующих звеньев обусловлено нега­тивными изменениями в отношении немецких инвесторов к вложению капитала в строительство американских же­лезных дорог. 1\1аккартнп заявлял о том, что кризис 1873 г. стал первым значительным международным кризисом. В мае кризис прорвался в Австрию и Германию; распространился на Ита1ию, Голландию и Бельгию, затем, в сентябре, добрался до Соединенных Штатов; несколько позже в орбиту кризиса оказались вовлечены Великобритания, Франция и Россия. Вторая волна паники 1 ноября пришла в Вену, но ее воздей­ствие оказалось недолгим [59]. Моргенштерн отмечал, что составленная им хронологическая таблица международных биржевых паник содержит «ясные свидетельства расши­рения паники в течение года на Амстердам и Цюрих» [60]. Осенью 1875 г. барон Карл Мейер фон Ротшильд в своем письме Герсону фон Бляйхродеру прокомментировал паде­ние курсов ценных бумаг на всех фондовых рынках, отмечая, что «целый мир стал одним городом» [61].

Далее следовал целый ряд более локальных паник, вклю­чая банкротство банка City of Glasgow в 1878 г., Union Generate в 1882 г. и падение Нью-Йоркской фондовой биржи в 1884 г.; панику на европейских фондовых биржах в 1887 г., связан­ную с угрозой войны между Россией и Турцией; корнер на рынке меди в 1888 г. в Париже с последующим банкротством Comptoir d'Escompte\ кризис банка Baring в 1890 г.; Панам­ский скандал 1892 г. и Нью-Йоркскую панику 1893 г. Их распространение было подробно изучено Моргенштерном [62] и Пресснеллом, который сосредоточил свое внима­ние, главным образом, на кризисе банка Baring и указал на специфическое влияние этого кризиса на состояние золотых резервов Государственного банка Англии [63]. Кризис, свя­занный с банком Baring, вызвал большую финансовую на­пряженность, чем Ныо-Йоркская паника, когда британские инвесторы продавали хорошие американские акции для под­держки плохих латиноамериканских ссуд [641. Существует мнение, что финансовый кризис в Нью-Йорке в октябре 1890 г. ускорил последовавший в ноябре крах банка Baring, поскольку он стал причиной множества банкротств в Лон­доне, что существенно ухудшило возможности банка Baring устоять в условиях острого финансового бедствия. Кризис банка Baring, вызванный проблемами в Аргентине, привел к значительному падению объемов британских кредитов во всем мире и ускорил или внес серьезный вклад в возникно­вение экономических кризисов в Южной Африке, Австралии и Соединенных Штатах, продолжавшихся до 1893 г. [65].

1907

Кризис 1907 г. в Италии начался несколькими годами ранее [66]. В первые годы столетия в этой стране наблюдался экономический рост. Подпитываемые растущей кредитной массой спекуляции имели широкое распространение. Созда­вались фиктивные предприятия и стальные трасты, которые использовали капитал, заимствованный якобы для реальных инвестиций, для того, чтобы поддерживать рынок собствен­ных ценных бумагах; высокие дивиденды выплачивались из заемных средств для привлечения новых инвесторов. Первая волна кризиса пришла в мае 1905 г. и привела к краху многих новых компаний. Вторая волна накрыла фондовую биржу Генуи в октябре 1906 г. К апрелю и маю 1907 г. сократился объем ссуд, предоставляемых Парижем и Лондоном, и фи­нансовое бедствие приобрело острую форму. Банк Societa Bancaria Italiana был создан в 1898 г и имел первоначаль­ный капитал в размере 4 млн лнр. Затем капитал банка был увеличен до 5 млн в 1899 г., 9 млн в 1900 г., 20 млн в 1904 г., 30 млн в 1905 г., и 50 млн лир к марту 1906 г. На каждой ста­дии роста капитала приобретались новый персонал и старые, часто проблемные банки [67]. К сожалению, в главном офисе, размещавшемся в Милане, не знали о рисках, которые взяло на себя отделение банка, находящееся в Генуе [68]. В част­ности, этот банк выдал огромные объемы ссуд под залог ценных бумаг. Руководителя банка Stringher Вапса d'ltalia волновало низкое качество выданных ссуд и большой объем заимствований у Центрального банка, которые были сдела­ны к декабрю 1906 г. Когда Париж и Лондон весной 1907 г. перестали предоставлять Италии и Соединенным Штатам новые кредиты, новомодный банк был обречен. Прямые связи между Турином-Генуей и Ныо-Йорком были огра­ничены. Но итальянские финансовые центры были связа­ны с Парижем; Нью-Йорк был связан, главным образом, с Лондоном; а Париж и Лондон — друг с другом. Бонелли утверждал, что, когда Париж продал свои британские ценные бумаги, и Париж и Лондон приостановили предоставление кредитов, колониальные страны неожиданно для себя ока­зались лишены капитала и были вынуждены останавливать текущие инвестиционные проекты, что, в свою очередь, вы­звало давление на спрос, производство, уровень занятости и цены. Прослеживается полная аналогия между ситуациями, в которых оказались колониальные страны и Италия в 1907 г. Бонелли утверждал, что сокращение объема ссуд, которые Италия получала в Париже, будет иметь намного более се­рьезные последствия в отсутствие денежных поступлений от эмигрантов, главным образом, из США [69]. Бонелли ви­дел проблему в ограничении прямых связей, но его мнение контрастировало с выводами, которые сделал нью-йоркский банкир по имени Франк Ваидерлип в своей работе, названной «Паника, как мировое явление». Вандерлип утверждал, что основными причинами паники 1907 г. была бурская война, Русско-японская война и землетрясение в Сан-Франциско.

Но вслед за этими глобальными причинами в качестве дополнительных источников кризиса он называл недавно сформированные трастовые компании и потребность в рас­ширении денежного обращения [70].