Глава 1. Истоки постмодернизма во Франции.

1.1 Понятие «постмодернизм», исследование явления постмодернизма в современном обществе.

Уже несколько десятилетий ведутся весьма бурные дискуссии о таком понятии, как «постмодернизм» — о сути этого феномена, о времени, месте и причинах его появления, о его соотношении с модернизмом. За время долгих дискуссий и глубоких исследований сложились в некоторой степени устойчивые характеристики этого явления, выделился некий ряд влиятельных теоретиков постмодернизма, накопился соответствующий багаж текстов, в которых анализируется постмодернистская ситуация. Понятия «постмодернизм», «постмодерн», «постмодернистский» многозначные понятия. И чаще всего используются для обозначения своеобразного направления во всех сферах жизни человека. Это может быть определения тенденций в политике, религии, этике, образе жизни, мировосприятии, и так же для периодизации культуры. Важно и то, что понятие «постмодерн» обозначает взаимосвязь между новациями в культуре и изменениями в общественной жизни и экономических структурах — всем тем, что часто называется модернизацией, постиндустриальным или потребительским обществом. Если говорить о мировом постиндустриальном обществе, то это общество в настоящее время переживает переходное состояние. С одной стороны оно уже утратило характерные черты модерна, а с другой стороны, в нем еще не обнаружились признаки, позволяющие идентифицировать его новую качественную определенность. Нечеткость, расплывчатость, неопределенность - явные признаки переходного состояния. Французский философ Ж.- Ф.Лиотар назвал это состояние "ситуацией постмодерна".

А что же такое «модерн»? Модерном историки называют большой период европейской истории, начиная с ее вступления в эпоху нового времени и, примерно, до середины XX века, когда на смену модерну пришел постмодерн.

«Главные принципы постмодерна как социокультурного явления были разработаны, в основном, французскими мыслителями, такими как: Ж. Деррида, М. Фуко, Ж. Делез, Ж. Бодрийар, Р. Барт, Ж.-Ф. Лиотар, а также британским ученым З. Бауманом. Такая национальная предпочтительность теоретиков постмодерна не является случайностью, точно также как и время теоретического осмысления этого витка развития человеческого сообщества»¹. В 60-е годы прошлого века в исторической литературе принято говорить об этих годах как о времени молодежной революции во Франции, когда центры европейского просвещения – университеты превратились в воюющий лагерь. Это время зарождения и повсеместного распространения бунта «детей против отцов», организационно оформившегося в движение хиппи. Молодое поколение Европы решительно отказывалось наследовать традиции старшего поколения, называя их лживыми. Бунт молодежи Франции быстро перетек и в другие государства «благополучного Запада». Стало ясно, что ценности исторического отрезка модерна перестали быть ценностями и не принимаются следующими поколениями. Возникла необходимость проанализировать это явление пропасти между поколениями в философском и социокультурном смысле. Так появился термин «постмодернизм» в добавлении к новому витку развития европейской цивилизации.

Со второй половины прошлого века повышенное внимание со стороны общества было уделено уровню научно-технического развития и материальных благ, а не нравственному развитию личности человека. Все более становится ясным, что с помощью одного разума, без развития души, общество может прийти к коллапсу. Об этом свидетельствуют жестокие мировые войны XX века, создание оружия массового поражения, уничтожение запрета на убийство в форме легализованной эвтаназии, развитие международного терроризма, когда ради идеи лишают жизни ни в чем не повинных женщин и детей и т.д. Таким образом, к середине прошлого века стал очевиден кризис рационального подхода к реальности. Вся предыдущая эпоха, отказалась от религиозного мировоззрения, заменила религиозное мышление «более прогрессивным» идеологическим. Самыми крупными и привлекательными для общества идеологиями ХХ века стали идеи либерализма и коммунизма. Но существует ряд фундаментальных отличий между традиционными религиями и идеологиями. «Во-первых, в отличие от религиозных, вечных ценностей идеологии имеют начало и конец. Во-вторых, в идеологии отсутствуют два качества: свобода и нравственность».²

В идеологии либерализма пропогандируется абсолютный приоритет права личности. Нравственные аксиомы не имеют своего значения. Отсюда повсеместная легализация в странах Запада нетрадиционной сексуальной ориентации со всеми выходящими последствиями: заключение однополых браков, усыновление детей в подобные семьи, и как следствие, разрушение традиционного института семьи. Следует отметить тот момент, что идеологией в обществе постмодерна чаще всего становится мода. Действительно, мода более привычная, доступная, и, конечно, более привлекательная. Любая традиционная религия требует работы над собой, а мода призывает к тому, чтобы быть как все: одеваться, как все; читать ту литературу, которую читают все; смотреть и слушать то, что модно; говорить, используя модный сленг; думать такими понятиями и категориями, которые считаются модными. В отличие от идеологии мода более карательна. Например, советская идеология использовала внешнее принуждение, а мода действует через сознание, внутреннюю мотивацию человека. Ее узы более крепки. Потому что быть «белой вороной» никто не хочет? Для того, чтобы действовать согласно своим собственным принципам и иметь свой взгляд на вещи, нужно быть очень сильной личностью. В отличие от моды, православие требует от человека «трезвления ума», т.е. рассуждений, умения отстаивать свои позиции в тех случаях, когда всевокругпротив Второй главной чертой постмодерна как социокультурного явления является плюрализм. В добавлении к общественным явлениям плюрализм означает взаимосущесвование разнообразных явлений, мнений, суждений, норм. Если в ранние периоды истории в условиях религиозного и идеологического мировосприятий существовало понятие нормы как уникального образца поведения и мышления, то в период постмодерна границы этого понятия размываются. Вместо единой нормы существует многообразная модель поведения и мышления. Традиция утрачивает свою актуальность. Признается абсолютно любой способ самовыражения, в каких бы новых, даже уродливых формах оно не выступало. Плюрализм партий, плюрализм исторических подходов, плюрализм суждений об истине, плюрализм взглядов о нравственности. Никто и ничто не рассматривается как единственный и уникальный носитель истинности. Никто не является абсолютным авторитетом. Ничто не рассматривается как безусловный принцип. В итоге, в реалиях постмодерна сама беспринципность возводится в принцип. Традиционная системность разрушается. Следующей не менее важной чертой постмодернистского общества является эклектизм.  «Эклектизм – отсутствие единства, целостности, последовательности в убеждениях, теориях; беспринципное сочетание разнородных, несовместимых, противоположных воззрений».³ Эклектика постмодерна наблюдается в разных сферах общественной жизни: политике, искусстве, литературе, мировоззрении, в манере одеваться и т.д. Политические деятели в своих предвыборных выступлениях используют лозунги разных идеологических и религиозных систем в целях повысить свой рейтинг среди избирателей. Модные литераторы пишут произведения, которые невозможно отнести к какому-то одному литературному жанру. В одежде сочетаются несочетаемые ткани, фасоны и стили. Чем более несочетаемые идеи предлагаются обществу, тем более это модно, а значит, покупаемо и востребовано. Стало модно, когда эстрадные певцы в шоу танцах на льду, а профессиональные спортсмены – участвуют в музыкальных проектах или занимаются дрессировкой диких животных. Одним словом, вместе с эклектикой рука об руку идут непрофессионализм и дилетантизм Также эклектизм находит свое место и в мировоззрении человека. Следующий принцип постмодерна – толерантность. С точки зрения теоретиков постмодерна, толерантность является важнейшей ценностью и целью развития в сферах общества, науки, культуры. Любое мнение имеет право на существование и на реализацию в конкретных ситуациях. Однако, как показывает современная практика, толерантность сводится к терпимости ко греху, а значит, противостоянию добродетели.  Это положение можно объяснить следующим примером. Несколько лет назад сессия ПАСЕ (Парламентской Ассамблеи Объединенной Европы) чуть ли законодательно не утвердила Закон о гомофобии. Речь в нем идет о легализации нетрадиционной сексуальной ориентации и противодействии каждому, кто проявит враждебность к подобной ориентации. Только преимущество в несколько голосов противников данного закона помешал его принятию. Однако, ПАСЕ все еще имеет намерение вновь предложить этот законопроект для голосования. Но, даже в условиях его отсутствия, в современных странах Европы за противниками нетрадиционной сексуальной ориентации закрепляется ярлык людей несовременных, имеющие отжившие, устаревшие взглядами. Стоит отметить, что такое навешивание ярлыков зачастую имеет место в так называемом «толерантном» обществе. Получается, что толерантность это дорога с односторонним движением, которая ведет в пропасть.

Говоря о постмодерне, нельзя не сказать о достаточно двойственном процессе глобализации. Современный мир становится все более универсальным. Решая глобальные вопросы современности: проблемы всеобщего потепления, исчерпывания природных ресурсов, проблему бедности, мирового голода и др. страны приходят к объединению своих усилий. Также стоит отметить что, революция в сфере информационных технологий современности делает мир все более прозрачным и компактным. «Но существует и обратная сторона глобализации. Это - вызов демократическому суверенитету народа, которому все чаще приходится подчиняться наднациональным инстанциям, мировым корпорациям. Иначе говоря, процесс глобализации все более унифицирует национальную самобытность любого народа, навязывая ему чужие ценности, чаще всего – американские».⁴ Эти процессы затронули все сферы общественной жизни, в том числе и образовательную. Многие страны на сегодняшний день вошли в единое европейское образовательное пространство, следовательно это накладывает обязательство соответствовать европейским, а точнее - американским, стандартам. Отсюда – введение ЕГЭ, различных типов тестирования, подушевого финансирования, ориентация на приоритет обучения информативными методами, сокращение учебных часов на гуманитарные предметы и т.д. И вот результат, все это способствуют разрушению самобытности национальной школы и национальной образовательной системы. В глобальном мире национальная идентификацией во многом определяет национальный суверенитет государства , т.е. то, насколько государство сможет сохранить национальные ценности. Политологи, историки, социологи, философы в один голос заявляют о глобальном кризисе современного человека и кризисе современного человечества. Отдельно следует дать оценку проблеме постмодернизма в культуре. Проблеме, которая заключается в нивелировании между высокой (элитарной) культурой и массовой  культурой. «Высокая или культура находится в окружении филистерства, безвкусицы и кича, телесериалов и журналов вроде "Ридерз дайджест"»⁵. Сложные и требующие длительного усвоения навыки чтения, слушания и видения становятся неинтересными и ненужными. Потому что всю информацию можно получить в готовом, «обработанном» виде через популярные информационные источники в виде средств массовой информации и популярной литературы. При этом многие предпочитают не задумываться о достоверности информации, многие отвыкли иметь собственный взгляд на происходящие события, довольствуясь тем, что их буквально кормят из ложечки чьими-то идеями, а они, в свою очередь, готовы этому верить. Спопосбность к анализу у современного общества становится менее развитой.

Многие из постмодернизма были просто заворожены всем этой панорамой рекламных щитов и мотелей, зоной Лас Вегаса, ночными шоу, приземленными голливудскими фильмами, так называемым литературным поп-корном, всей этой беллетристикой в мягких обложках, которые обычно берут для чтения в дороге, - готика, любовные истории, популярные биографии, детективы, научная фантастика или фэнтези. Они больше не "цитировали" данные "тексты", как это делали Джойс или Малер; они ассимилировали их настолько, что провести границу между высоким искусством и искусством коммерческим стало все сложнее. В постмодернизме можно заметить усиление ряда тенденций, характерных для авангардных жанров литературы и искусства первых десятилетий ХХ века, явившихся своеобразной рефлексией кризисного состояния западной цивилизации и ее духовной культуры. Тем не менее, можно говорить об особенности постмодернизма как культурного феномена, отражающего изменения, произошедшие в современном постиндустриальном обществе. В первую очередь, речь идет о распространении информационных технологий и усилении влияния медиа и прессы, оказывающих огромное воздействие на общественное сознание и способствующих переходу реальности в виртуальный мир. «Постмодернизм представляет собой понимание необходимости поиска нового пути развития, так как прежний путь больше не позволяет выбраться из этого состояния глубокого кризиса, охватившего духовные ориентиры и ценности современного цивилизованного общества».⁶ Ситуацию постмодерна в обществе стоило бы назвать моментом капитализма и можно датировать начиная с послевоенного времени в конце 40-х - начале 50-х в США, или, как во Франции, начиная с провозглашения Пятой Республики в 58-м. Период 60-е был во многом ключевым периодом и периодом трансформации, в течении которого новый международный порядок (неоколониализм, молодежная революция, компьютеризация, распространение информатики) устанавливается и одновременно сотрясается и рассеивается от внутренних контрадикций и внешнего сопротивления.

Если же теперь вернуться к ситуации нашего времени, мы сразу можем оценить всю крупномасштабность культурных сдвигов. Джойс и Пикассо никому больше не покажутся устрашающими и отталкивающими; напротив, в наше время они - классики, для нас они выглядят весьма реалистичными авторами. Более того, как в форме, так и в содержании современного искусства очень мало найдется того, что современное общество могло бы найти непристойным и скандальным. Hаиболее агрессивные формы этого искусства, скажем, панк-рок или те, что содержат в себе откровенную сексуальную провокационность, - все они, в отличие от предметов высокого модерна, подчинены социальности и имеют несомненный коммерческий успех. Это и означает, что если даже современное искусство и старый модернизм содержать в себе одни и те же формальные особенности, первое совершенно изменило свое место в культуре. С одной стороны, товарное производство, наша одежда, мебель, здания и другая продукция для потребления очень тесно связаны со стилистическим модификациями, исходящим из сферы художественной экспериментации; наша реклама, например, вобрала в себя постмодернизм во всех видах искусства и немыслима без него. С другой стороны, представители высокого модерна являются сейчас частью канона, их преподают в школах и университетах, что лишает их прежней подрывной силы. В самом деле, один из методов установления разрыва между эпохами обнаруживается в этом контексте: в некий момент (видимо, в начале 60-х) в образовательных институтах утвердилось значительное влияние высокого модернизма с преобладающей в нем эстетикой, а поэтому современное поколение поэтов, художников и музыкантов стало воспринимать его как излишне научное явление.

Hо можно прийти к этому разрыву, двигаясь из другого места, - описав его в терминах смены периодов жизни общества. Марксисты и немарксисты придерживались общее ощущения того, что в определенный момент после Второй мировой войны стал устанавливаться новый тип общества (по-разному обозначаемый как постиндустриальное общество, транснациональный капитализм, общество потребления, общество медиа и так далее). «Hовые типы потребления; планируемая смена одних поколений вещей другими; постоянно ускоряющейся темп изменений стилистики моды и окружающей среды; проникновение рекламы, телевидения и средств массовой информации в самые глубокие слои общественной жизни; спад прежнего напряжения в отношениях между городом и селом, между центром и провинцией через появление пригорода и процесс универсальной стандартизации; развитие грандиозной сети хайвеев и приход автомобильной культуры, - все это лишь отдельные черты, которые, как нам кажется, указывают на радикальный разрыв с прежним обществом, в котором высокий модернизм был еще некой андерграундной силой»⁷.

Таким образом, подводя итог всему вышеперечисленному, необходимо отметить, что современный постмодернизм как социокультурное явление означает кризис человеческой цивилизации, и, прежде всего, это кризис мировоззрения людей. Суть этого кризиса заключается в разрыве с традицией. Новое общество не хочет принимать и жить в соответствии с традициями и ценностями, считая их устаревшими, изжившими из себя. При этом стоит добавить, что в условиях постмодернизма глобализация не только разрушает, но и восстанавливает духовные ценности: думая о спасении мира, человек непременно задумывается и о спасении души.

1.2 События мая 1968 года в Париже как факт проявления постмодернистских тенденций в обществе. По мнению американского теоретика Фредрика Джеймисона появление постмодернизма во Франции датируется с установления Пятой республики (1958 г.), когда у руля власти находился генерал Шарль де Голль.

Студенческие демонстрации, произошедшие в 1968 году в Париже и получившие название «Красный май», явились доказательством того, что в обществе стали проявляться тенденции «постмодерна», нового общества, где молодежь бунтовала против отцов, считая их ценности устаревшими и изжившими.

В начале учебного 1967/68 года проявилось давно копившееся недовольство студентов – недовольство жестким дисциплинарным уставом в студенческих городках, переполненностью аудиторий, бесправием студентов перед администрацией и профессорами, отказом властей допустить студентов до участия в управлении делами в высшей школе. Надо, правда, предупредить, что дошедшие до нас мнения участников протестов о жёстком дисциплинарном уставе в студгородках и полном бесправии студентов нельзя понимать буквально. Так, один из мини-бунтов – репетиций майского мятежа – был вызван тем, что постояльцы мужских студенческих общежитий имели право приводить к себе на ночь знакомых девушек, а постояльцам женских общежитий аналогичного права не предоставлялось (по крайней мере, формально). По Франции прокатилась серия студенческих митингов с требованиями выделения дополнительных финансовых средств, введения студенческого самоуправления, смены приоритетов в системе высшего образования.

«Студентам казалось, что им навязывают ненужные предметы, используют устаревшие методики, что преподают им слишком старые («выжившие из ума») профессора».⁸ В то же время высшая школа закрыта от важнейших проблем современности – начиная от равноправия полов и кончая войной во Вьетнаме. «Мы долбим бездарные труды всяких лефоров, мюненов и таво, единственное «научное достижение» которых – то, что они стали к 60 годам профессорами, но нам не разрешают изучать Маркса, Сартра и Мерло-Понти, титанов мировой философии!» – с возмущением писали в резолюции митинга студенты из Орсэ.⁹

9 ноября 1967 года несколько тысяч студентов провели бурный митинг в Париже, требуя отставки министров образования и культуры и изменения правительственного курса в сфере образования. Акция протеста переросла в митинг памяти недавно убитого в Боливии Эрнесто Че Гевары. Студенты скандировали: «Че – герой, буржуазия – дерьмо! Смерть капиталу, да здравствует революция!»¹⁰ Многие при этом плакали.

21 ноября студенты в Нантере, городе-спутнике Парижа, осадили здание ректората и вынудили администрацию допустить студентов до участия в работе органов самоуправления университета. В декабре во Франции прошла Неделя действий студентов, в которой участвовали студенты Парижа, Меца, Дижона, Лилля, Реймса и Клермон-Феррана. Власти постарались замолчать эти выступления, стараясь «не пропагандировать дурные примеры».

С февраля по апрель 1968 года во Франции произошло 49 крупных студенческих выступлений, а 14 марта был даже проведен Национальный день действий студентов. Возникли новые формы студенческой борьбы. Студенты в Нантере 21 марта отказались сдавать экзамены по психологии в знак протеста против «чудовищной примитивности» читавшегося им курса. Такая форма борьбы – бойкот экзаменов или лекций под предлогом требований повышения качества образования – стала быстро распространяться по стране.

Эти протесты перерастали в открытые столкновения с полицией на улицах университетских городков. Арест шести активистов Комитета защиты Вьетнама, послужил причиной проведения 22 марта в Нантере митинга, в ходе которого студенты захватили административный корпус университета. По инициативе студентов было создано «Движение 22 марта», руководителем которого стал Даниэль Кон-Бендит – «Красный Дани».

Кон-Бендит родился в 1945 году. Немец из ФРГ, он изучал социологию в Сорбонне. Он завоевал популярность среди студентов своими выступлениями, в которых говорил о необходимости разрушить буржуазное общество, совершить революцию «здесь и сейчас». Он отвергал какой-либо конкретный общественный идеал и ратовал за перманентную революцию. Кон-Бендит и его сторонники заявили, что их главная цель в данный момент – опрокинуть режим. Они строили баррикады, ввязывались в драки с полицией, разбрасывали листовки, в которых призывали к немедленным выступлениям против существующей системы.

Идеологическая основа. «Движение 22 марта» ориентировалось на идеи т.н. Ситуационистского Интернационала и его вождя Ги Дебора, автора хрестоматийной книги «Общество спектакля» (1967). Ситуационисты считали, что Запад уже достиг товарного изобилия, достаточного для коммунизма, – и пора устраивать революцию, в первую очередь «революцию повседневной жизни». Это означало отказываться от работы, подчинения государству, уплаты налогов, выполнения требований законов и общественной морали. Все должны заняться свободным творчеством – тогда произойдет революция и наступит «царство свободы»¹¹.

Как сказано в послесловии к книге Дебора, «движение ситуационистов возникло из практик леттристов, во многом наследовавших техникам дадаистов. Наиболее известная акция леттристов имела место на воскресной пасхальной службе в парижском соборе Нотр-Дам 9 апреля 1950 г. Один из участников акции, Мишель Мурре, переодевшись в рясу доминиканца, пробрался к амвону и, улучив паузу в течении службы, обратился к молящимся с прозрачным сообщением» (далее приводится его стихотворное «сообщение», которое было бы правильно назвать не прозрачным, а богохульственным: «Я обвиняю католическую церковь, / заразившую мир своей кладбищенской моралью, / раковую опухоль павшего Запада. / Воистину, говорю я вам: Бог умер!»¹².

В статье-манифесте в журнале леттристов «Потлач» Дебор утверждал: «Дела людей должны иметь своим основанием если не террор, то страсть. Все средства годятся для того, чтобы забыться: самоубийство, тяжелые увечья, наркотики, алкоголизм, безумие…». В послесловии к книге дается пояснение: «Радикальный потлач, «праздник, не имеющий конца», – вот критерий и образец грядущей революции»¹³.

В 1966 г. несколько студентов, сторонников ситуационистов, оказались на ответственных постах студенческого комитета Страсбургского университета. Они решили «устроить большую бучу» и обратились за советом к вождям движения. Те предложили им издать брошюру ситуациониста Мустафы Хайати. Студенты, злоупотребив своим положением, издали ее за общественные деньги тиражом 10 тыс. экземпляров. Суд оценил брошюру как «грязную и антиобщественную», вследствие чего она была сразу переведена почти на все европейские языки.

Хайати пишет о революционном потенциале разных молодежных движений – от американских рокеров до советских хулиганов. Программные установки его брошюры таковы: «Вся власть рабочим советам… Задача рабочих советов – конкретное снятие товарного производства,.. что значит упразднение работы и ее замена новым типом свободной деятельности,.. устранение разделения между «свободным» и «рабочим» временем как взаимодополняющими частями отчужденной жизни… Пролетарские революции станут праздниками либо не свершатся вовсе… Игра – последнее основание этого праздника: жизнь без мертвого времени и наслаждение без пределов – ее единственные признанные правила».

События в Страсбурге стали пробой сил, и в Нантере действовала уже радикальная группа ситуационистов – «бешеные». Их образ мысли можно видеть из той телеграммы, которую оккупационный комитет Сорбонны послал в Политбюро ЦК КПСС: «Трепещите, бюрократы! Скоро международная власть рабочих Советов выметет вас из-за столов! Человечество обретет счастье лишь тогда, когда последний бюрократ будет повешен на кишках последнего капиталиста! Да здравствует борьба кронштадтских матросов против Троцкого и Ленина! Да здравствует восстание Советов Будапешта 1956 года! Долой государство! Да здравствует революционный марксизм! Оккупационный комитет автономной народной Сорбонны».¹⁴

Уроки студенческой революции. Какие же выводы можно сделать из событий Красного мая?

Май 1968 года – исключительно важное явление, плохо изученное и объясненное. Социальные психологи и культурологи как будто боятся его тронуть. Это симптом глубокого кризиса современного промышленного общества, основанного на принципах Просвещения – первая массированная атака постмодерна. Рациональное сознание, высокое достижение европейской культуры, дало сбой.

Историки тех событий, следуя логике исторического материализма, говорят о каких-то «предпосылках», объективных основаниях для бунта парижских студентов. Эти объяснения беспомощны, поводы для недовольства студентов смехотворны, несоизмеримы с теми разрушениями, которые они готовы были нанести всей конструкции общественного бытия. Ведь если говорить попросту, то в благополучной сытой стране, в условиях быстрого экономического подъема и научно-технического развития элитарная социальная группа (студенты университета Сорбонны!) начинает мятеж, не ставящий перед собой никакой цели и никакого предела. Речь идет именно о беспределе разрушения, об иррациональности оснований для бунта. «Запрещается запрещать!», «Дважды два уже не четыре!»¹⁵

Действия, которые предпринимали бунтующие студенты – учреждение каких-то ассамблей, чтение самодеятельных лекций, регулирование уличного движения или раздача бесплатных продуктов бедным – все это было отчаянной попыткой схватиться за какие-то соломинки воображаемого порядка, за что-то разумное. В этом не было и следов связного проекта, это были жесты-заклинания, бессознательная защита от хаоса.

Прежде всего, фундаментальное значение имеет сам факт, что в студенческой среде при некоторых условиях может без веских причин возникнуть такое состояние коллективного сознания, при котором возникает самоубийственно целеустремленная и тоталитарно мыслящая толпа, способная разрушить жизнеустройство всей страны. Это новое явление культуры большого города, в котором возникает высокая концентрация молодежи, отделенной от мира физического труда и традиционных межпоколенческих и социальных связей.

«Студенчество конца ХХ века оказалось новым, ранее неизвестным социальным типом – элитарным и в то же время маргинальным, со своими особыми типом мышления, шкалой ценностей, системой коммуникаций»¹⁶. Постепенно этот тип приобретал вненациональные космополитические черты и становился влиятельной, хотя и манипулируемой политической силой. В 1968 г. в Париже политическая радикализация студенчества произошла внезапно и стихийно. «Но внимательное изучение этого случая давало возможность и искусственно создавать нужные для такой радикализации условия, чтобы затем «канализировать» энергию возбужденных студентов на нужные объекты».¹⁷ Так уже в 80-е годы студенчество стало одним из главных контингентов, привлекаемых для выполнения «бархатных революций».

Второй факт, который наглядно выявили события 1968 г. во Франции, состоит в том, что при современной системе связи (даже без Интернета и мобильных телефонов) самоорганизация возбужденного студенчества может исключительно быстро распространиться в национальном и даже международном масштабе. При этом свойства студенчества как социальной системы таковы, что она мобилизует очень большой творческий потенциал – и в создании новых организационных форм, и в применении интеллектуальных и художественных средств.

Эти черты студенческого бунта очаровывают общество и быстро мобилизуют в его поддержку близкие по духу влиятельные социальные слои, прежде всего интеллигенцию и молодежь. В совокупности эти силы способны очень быстро подорвать культурную гегемонию правящего режима в городском обществе, что резко затрудняет для власти использование традиционных (например, полицейских) средств подавления волнений. Это создает неопределенность: отказ от применения силы при уличных беспорядках ускоряет самоорганизацию мятежной оппозиции, но в то же время насилие полиции чревато риском быстрой радикализации конфликта.

Третий урок «революции 68-го» состоит в том, что энергия городского бунта, который не опирается на связный проект (выработанный самими «революционерами» или навязанный им извне), иссякает достаточно быстро. Для властей важно не подпитывать эту энергию неосторожными действиями, перебором в применении «как кнута, так и пряника». Власти Парижа проявили выдержку, не создав необратимости в действиях студентов, не спровоцировав их на то, чтобы выйти за рамки в общем ненасильственных действий. Де Голль дал «выгореть» энергии студентов.

Опыт майских событий показал, что комбинация переговоров с применением умеренного насилия истощает силы мятежной оппозиции, если она не выдвигает социального проекта, на базе которого нарастает массовая поддержка. Поняв это, правительство де Голля сосредоточило усилия на том, чтобы отсечь от студентов рабочих - ту втянутую в волнения часть общества, которая имела ясно осознаваемые социальные цели и, вследствие этого, обладала потенциалом для эскалации противостояния (с ней, впрочем, было и гораздо легче вести рациональные переговоры). Ведущую роль в майском мятеже 1968 г. играли студенты и школьники. «Рабочие лишь поддержали их бунтарский порыв, не помышляя о смене общественного строя. С ними компромисс был вполне возможен».¹⁸ Наконец, май 1968 г. показал удивительную способность студенческого протеста к мимикрии (вероятно, это общее свойство интеллигентского мышления, не связанного традиционными догмами и запретами). Формулируя основания для своих действий против государства и общества (в данном случае против буржуазного государства и общества, но это было несущественно уже тогда), революционеры 1968 г. выбирали объекты отрицания ситуативно. «Это отрицание не было диалектически связано с позитивными идеалами. Такая особенность сознания открывает неограниченные возможности для манипуляции – если ценностью становится сам протест и отрицание не связано с реальными сущностями, то устраняется сама проблема истинности или ложности твоих установок»¹⁹. Коллектив становится толпой, которую при известной интеллектуальной ловкости можно натравить на любой образ зла.

События 1968 г. в Париже начались с протестов против войны во Вьетнаме. Но было ли сочувствие Вьетнаму фундаментальным, был ли важен вообще Вьетнам для этого протеста? Вот французский философ Андре Глюксманн. В 1968 г. он был ультралевым вождем того студенческого движения, а в Москве в конце 1999 г., очарованный перестройкой и последовавшей за нею «демократизацие» мира, заявил, что теперь не смог бы подписаться под лозунгами протеста против войны США во Вьетнаме. «Ничего он за эти тридцать лет не узнал нового ни о Вьетнаме, ни о США, ни о напалме. Ситуация другая, в моде ненависть к СССР – и никакого протеста образ войны США против Вьетнама у него в душе не возникает. Проблемы истины для него нет!»²⁰

В тот момент последнее поколение старых французских коммунистов понимало эту особенность вышедшей на политическую арену интеллигенции и ее молодежной базы, студентов. Их не очаровали лозунги бунтарей из Сорбонны, им было не по пути с Глюксманном. Коммунисты не дали себя вовлечь в разрушительную авантюру, хотя она, казалось, овладевает Францией. И эта позиция была вызвана вовсе не соглашательством, не иллюзиями родства с генералом де Голлем и не предательством Вьетнама. Разница еще была мировоззренческой.