3. Течения, направления в литературе 1990-х – 2010-х гг.

Литература миметического типа	Литература постмодернизма	Литература условных форм	Формульная (массовая) литература	Компьютерная и сетевая литература
социально-психологический и философско-психологический реализм, мемуарно-(авто)биографическая литература, жестокий реализм, неонатурализм, сентиментальный натурализм, ультрареализм, non-fiction, глянцевый реализм.	Многочисленные модификации	Пограничные произведения, созданные на стыке между реализмом и модернизмом, модернизмом и постмодернизмом, неомодернистские произведения и т.п.	action (боевик), триллер, чиллер, детектив, дамский роман, фэнтези	фанфикшн, блог-литература, кибер-панк (в узком смысле), компьютерный роман

Виктор Пелевин

(род. В 1962 г.)

Входит в лит-ру как фантаст – рассказы, вошедшие в сб. «Синий фонарь» (в 1993 году – Малый Букер)

Первый постмодернистский текст – повесть «Омон Ра» (публ. в журнале «Знамя», 1992 г.)

Крупнейшие произведения: повесть «Желтая стрела»,

Романы «Жизнь насекомых»,

«Чапаев и Пустота»,

«Generation П» и др.

Центральный вопрос, разрешаемый персонажами и самим писателем:

«что есть реальность?»

Отличие постмодернизма Пелевина от постмодернизма старшего поколения: если старшие открывают симулятивную природу того, что кажется реальностью, то пелевинские персонажи изначально постигают иллюзорность всего окружающего – это стартовая точка их размышлений.

Пелевина интересует не превращение реальности в симулякр, а рождение реальности из симулякра.

«Омон Ра»

Посвящается Героям Советского Космоса

Все, что укоренено в сознании персонажа, - реально,

Все, что окружает его в действительности, - абсурдно и фиктивно.

Происходит материализация метафоры:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор.

Нам Сталин дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор.

Соцреализм – машина для производства нео-мифов, один из которых – неомиф о человеке-машине (ср., образ «колесика и винтика», эпитетика «железного», «гвозди бы делать из этих людей» Н. Тихонова, «Повесть о настоящем человеке» Б. Полевого и др.)

У Пелевина в «Омон Ра»: курсанты Авиационного училища им. Алексея Мересьева с ампутированными ногами, ослепленные курсанты Высшего политического училища им. Ник. Островского, курсанты училища им. Александра Матросова, сдающие гос. экзамен и др.

Возникает ситуация «затыкания» живыми людьми дырок фиктивной реальности. Абсурдные миражи становятся убедительными, благодаря жертвам – жизням живых, конкретных людей.

Миф о космосе: тотальный обман – Луна находится в подземельях московского метрополитена.

Омон Кривомазов (позывной РА – Российская Армия) превращается в Амона Ра – египетского бога солнца, умирающего и возрождающегося, пройдя через смерть московских подземельях КГБ. Он возрождается в своем космосе. Его личный космос: вагон метро становится луноходом, схема метро – картой лунной трассы и т.д.

Роман «Чапаев и Пустота»

Пелевин – самый коммерчески успешный автор из плеяды русских постмодернистов: т.е. – самый читаемый. Причина: балансирование на грани между массовой литературой и постмодернизмом. Возникают параллели с Умберто Эко («Имя Розы») и Квентином Тарантино («Pulp fiction»). Однако «Чапаев и Пустота», вероятно, в отличие от вышеназванных произведений, не может быть адекватно прочитан без «подстрочников», исключительно как текст массовой культуры. Например, «больничные» сцены рома фактически не читаются вне апелляций к роману М. Булгакова «Мастер и Маргарита» - клиника профессора Стравинского: Пустота – Иван Бездомный, Тимур Тимурович – Стравинский. Достаточно сложно воспринимать роман вне каких-то представлений о буддизме, о Дао дэ дзин и др.

С другой стороны, роман Пелевина не соответствует главному требованию подобного приема: «примитивные» сцены должны быть выписаны безупречно, превосходя по своему качеству лучшие образцы жанра. У Плевина же в этой области часто случаются сбои: ср.: три «гипнотических сеанса» в клинике - откровенно слабый эпизод с Просто Марией и Шварценеггером; весьма комичный эпизод с Сердюком и Кавабатой, но становящийся смешным, да и вообще понятным, только в связи с установлением реминисценции из «Школы для дураков» Саши Соколова; прекрасный эпизод с Володиным и «братками» у костра.

Важнейший концепт в романе – история.

Три витка отношения социума к истории, начиная с 1988 года:

1. десокрализация официальной истории СССР: все, ранее считавшееся непреложной истиной, оказывается ложью, происходит глобальна смена знаков, все, называвшееся хорошим – плохое и наоборот;

2. реакция на первый: неужели не было ничего хорошего, предпринимается попытка если не оправдать, то хоть как-то понять «позорное» прошлое;

3. «мифологический» виток: попытка снять противоречие между первым и вторым, объективно ничего не было вообще – есть лишь настоящее, в котором сосуществуют лишь наши различные представления о так называемом прошлом.

В романе Пелевина отражена именно эта динамика:

1. Развенчание мифа о Чапаеве, созданного бр. Васильевыми и Фурмановым: Чапаев – ницшеанец и интеллектуал, который притворяется красным, на самом деле – белогвардеец.

2. примирение – в ресторане мирно сидят вместе и белые и красные, а их ссоры носят исключительно личный характер.

3. метафизика – когда Петр пытается узнать красным или белым является Чапаев, тот отвечает ему, что цвета могут меняться, а субстанция вещества остается неизменной. Важно, что это за человек, а не какого он цвета. Таким образом, исчезает история, утверждается мифология.

Специфические поэтические приемы, используемые Пелевиным

Использование модели компьютерной игры. Например, в рассказе «Принц Госплана». Демонстрация тотальной виртуализации реальности – отсутствие не просто существенных, а каких бы то ни было различий между перемещением субъекта в пространстве компьютерной игры «Принц» и в его жизненно-социальном пространстве. Проблемы внешней реальности дискутируются в пространстве игры, проблемы игры – важнейшие проблемы внешней реальности. Происходит переосмысление идеи иерархичности (сквозь призму игровых уровней, дополнительного здоровья и запасных жизней). Излюбленный вывод: «Нет реальности кроме виртуальности».

Игра с дискурсом рекламы. Например, в романе «Generation П». Культ рекламного пространства – есть результат всеобщей виртуализации реальности, где работает гигантская машина, порождающая фантазмы. Ср.: пласты, связанные с прорывом в иную реальность под воздействием галлюциногенов – философский опыт Кастанеды. Мифология рекламы смыкается с мифологией древнего Вавилона, с культом богини Иштар.

Игра с буддистским дискурсом. Присутствует фактически во всех произведениях Пелевина. Особенно ярко – в романе «Чапаев и Пустота», в повести «Желтая стрела». Образ мира как образ поезда, несущегося к разрушенному мосту, в никуда. Есть возможность покинуть поезд – переместиться в иную реальность, но неумолчный стрекот цикад за пределами поезда, мало чем отличается от непрекращающегося перестука колес внутри него.

«Жестокий» реализм

Общая характеристика явления

На первый взгляд, «жестокий» реализм обнаруживает сходные черты с неонатурализмом, но момент реального сходства только в одном – обращение к материалу, фактически не освоенному ни официальной культурой, ни высокой литературой.

Для жестокого реализма в первую очередь это проблемы жизни тела, как правило, находящей выражение в его сексуальности.

Крупнейшие представители:

Эдуард Лимонов,

Илья Стогоff,

Игорь Яркевич (в его творчестве пересекаются тенденции жестокого реализма и лирического постмодернизма в духе Венедикта Ерофеева – книги /сборники рассказов/ «Как я и как меня», «Как я занимался онанизмом»),

Рубен Давид Гонсалес Гальего (его творчество стоит особняком в пространстве жестокого реализма)

Причина возникновения повышенного интереса к подобной сфере проблем:

- целая зона состояний индивидуума оказалась проигнорирована русской классической литературой, а в период расцвета социалистической культуры и идеологии человеческая сексуальность и вовсе была репрессирована.

- соответственно, современная русская литература не имеет даже языка описания подобных состояний.

- несомненное влияние мироощущения эпохи постсовременности (скорее не в эстетическом, а в мировоззренческом плане): «Эдип» Делеза и Гваттари проявляет себя и в литературе, с его влиянием необходимо покончить – преодолеть «комплекс кастрации».

Внешние черты произведения жестокого реализма:

1. Подробные описания физиологических и неотделимых от них эмоциональных ощущений, которые испытывает человек в момент совершения действия сексуально-эротического характера.

2. Намеренно детализированное описание подобных действий и состояний.

3. Широкое использование табуированной (ненормативной) лексики.

Причины демонстративного проявления подобных черт:

1. Действия, состояния и переживания сексуально-эротического характера столь очевидно «замалчивались» литературой (даже самые раскрепощенные авторы в подобных случаях прибегали к несколько тяжеловесным эвфемизмам), что для заполнения пустоты необходим концентрированный текст, который для многих читателей, возможно, сыграет еще и роль своеобразной шоковой терапии.

2. Ненормативная лексика:

а) целый пласт, который не отторгается языком в силу его активного использования, фактически не задействован в литературе;

б) повышенная степень экспрессивности;

в) «Извините, вырвалось!» - маркирование ситуации, когда человек теряет контроль над своим поведением;

г) отсутствие языка для адекватного описания жизни тела (биолого-медицинская терминология воспринимается как стерильная, безликая и «безвкусная»).

Специфика эстетики и поэтики жестокого реализма.

Основные отличия жестокого реализма от неонатурализма

1. Если неонатурализм – «поэма без героя» (персонажи с серьезным усилием могут быть квалифицированы как личности, момент проявления «среды», «фактуры» быта, зачастую, главенствует), то в центре произведения жестокого реализма всегда помещен персонаж, который без всяких натяжек может быть квалифицирован как герой. В контексте мини-дискуссий о правомерности использования этого термина (ср.: персонаж) можно отметить, что свой «героический» статус он постоянно подтверждает.

2. Большинство произведений жестокого реализма организовано в соответствии с романтической моделью: мир расколот надвое, персонажу необходимо предпринять нечеловеческие усилия, чтобы преодолеть ад реальности и переместиться в идеальный для него мир. Подобно типичному романтическому герою он страдает и мучается, пребывает в непримиримом конфликте с обществом, а мир мечты так и остается для него недосягаемым.

3. В духе романтической традиции создается иллюзия предельной близости автора и персонажа. Эта традиция всемерно укрепляется благодаря маркированию героя-персонажа именем автора произведения и известному соответствию отдельных сюжетных узлов событиям реальной биографии автора.

4. Однако эта условно романтическая тенденция формирует у читателя установку на восприятие текста, текстовых событий как реальной действительности: происходит отождествление автора и персонажа, произведение начинает восприниматься как подлинная автобиография, реальный дневник. Иллюзия реальности усиливается множественной фигурой прототиптзации (как правило, достаточно условной: заимствование имени и некоторых черт реальной жизненной коллизии) – в такой ситуации и абсолютно вымышленные персонажи обретают статус «живых».

5. Усиление иллюзии реалистичности достигается и за счет специфического состава детального пласта произведения: детали в тексте жестокого реализма, как правило – образы вещей, имеющих самую прямую и непосредственную связь с жизнью тела: одежда и еда.

Эдуард Лимонов

3 периода: «романтический»,

«прагматический»,

«жизнетворческий».