2. Архитектурные произведения, занимающие промежуточное положение между зодчеством и скульптурой

Ближайшая ступень, к рассмотрению которой мы должны теперь перейти, заключается в том, что архитектура берет своим содержанием более конкретный смысл и в целях его символического изображения прибегает также к более конкретным формам. Независимо от того, ставит ли она их обособленно или группирует в крупные строения, она пользуется этими формами не на манер скульптур, а архитектонически, в собственной самостоятельной области. При рассмотрении этой ступени мы должны уже коснуться подробностей, хотя здесь не может быть речи ни о полноте, ни о развитии a priori, так как искусство, переходя в своих произведениях к широте действительных исторических миросозерцании и религиозных представлений, также теряется в области случайного. Основным определением этой ступени является лишь то, что в ней смешиваются скульптура и архитектура, хотя зодчество остается преобладающим.

а) Столбы-фаллосы

Уже ранее, говоря о символической форме искусства, мы упомянули, что на Востоке часто выдвигалась и была предметом поклонения всеобщая жизненная сила природы, не духовность и могущество сознания, а производящая сила порождения. Культ этот был всеобщим особенно в Индии; во Фригию и Сирию он перешел в образе великой богини оплодотворения, и это представление восприняли даже греки. Всеобщая производящая сила природы изображалась и почиталась в виде половых органов животных, фаллоса и лингама.

Этот культ главным образом распространился в Индии, однако, как рассказывает Геродот (II, гл. 48), ему не были чужды и египтяне. По крайней мере во время празднеств в честь Диониса происходило нечто подобное. «Впрочем, вместо фаллосов, — говорит Геродот, — они брали на празднества нечто другое, а именно маленькие кумиры почти в локоть вышиной, приводимые в движение крепкими нитками; женщины носят эти изображения по деревням, причем детородный член, лишь немного меньший всего кумира, то поднимается, то опускается». Греки переняли от других народов аналогичный культ: Геродот ясно сообщает (II, гл. 49), что Меламп, познакомившись с египетским жертвенным празднеством Диониса, ввел почитание фаллоса, который в честь бога носят в процессии.

В Индии преимущественно из этого поклонения порождающей силе в форме детородных членов и произошли произведения зодчества, имевшие такой вид и значение: огромные столбообразные массивные произведения из камня, подобно башням, причем внизу они были шире, чем наверху. Первоначально они были самоцелью, предметом поклонения; лишь позднее в них начали делать отверстия и выемки, в которых ставили изображения богов, что еще сохранилось в греческих термах, представлявших собой портативные домики-храмы. Но первоначальными являются индийские невыдолблен-ные столбы-фаллосы, которые лишь позднее разделились на оболочку и ядро и стали пагодами. Ибо подлинные индийские пагоды, которые, по существу, следует отличать от позднейших магометанских и прочих подражаний, в своей конструкции исходят не из формы дома, а делаются узкими и высокими; основная их форма происходит от указанных столбообразных сооружений.

Подобный смысл и подобную форму мы находим в фантастическом образе горы Меру, которую представляют себе как мутовку в молочном море, из которого порождается мир. О сходных столбах упоминает и Геродот; они отчасти имели форму мужского члена, отчасти женских половых органов. По словам Геродота (II, гл. 162), их в походах повсюду воздвигал Сезострис на землях всех народов, которых он покорил. Однако во времена Геродота большинства этих столбов уже не было; лишь в Сирии Геродот видел их сам (II, гл. 106). То обстоятельство, что он приписывает эти столбы Сезос-трису, имеет, несомненно, своим основанием только предание, которому он следует. Кроме того, он объясняет их всецело в греческом духе, превращая то, что имеет природный смысл, в нечто касающееся нравственности. Он рассказывает, что там, где Сезострис во время своего военного похода сталкивался с народами, проявившими храбрость в бою, он ставил в их стране столбы с надписями, гласившими о его имени и о стране, а также о том, что он покорил эти народы: там же, где он одерживал победу без сопротивления, он кроме надписи изображал еще и женский половой орган, чтобы тем возвестить, что эти народы проявили в бою трусость.

b) Обелиски, мемноны, сфинксы

Сходные произведения, находящиеся между архитектурой и скульптурой, мы обнаруживаем главным образом в Египте. К ним принадлежат, например, обелиски, которые, хотя они и не заимствуют своей формы из области органической, живой природы — растений, животных или человеческого облика, а представляют совершенно правильные сооружения, все-таки воздвигаются не для того, чтобы служить домами или храмами, а стоят свободно, самостоятельно и имеют символическое значение солнечных лучей.

«Митра, — говорит Крейцер («Символика», изд. 2-е, с. 469), — мидянин или перс, царствует в Египте в солнечном городе (в On-Heliopolis); одно сновидение увещевает его построить обелиски, так сказать, солнечные лучи в камне и покрыть их с помощью резца буквами, которые называют египетскими иероглифами». Уже Плиний указывает на это значение обелисков (XXXVI, 14; XXXVII, 8). Они были посвящены богу солнца, лучи которого они должны были ловить и одновременно изображать. И в персидских скульптурных работах мы также встречаем огненные лучи, поднимающиеся из столбов (Крейцер, I, с. 778).

Тотчас же после обелисков мы должны упомянуть о мемнонах. Огромные каменные статуи Мемнона в Фивах, одну из которых видел еще в полной сохранности Страбон, между тем как другая, издававшая звук при восходе солнца, уже в его время была изуродована, — имели облик человека. Это были две сидящие колоссальные человеческие фигуры, которые вследствие своей грандиозности и массивности носили скорее неорганический и архитектонический характер, чем скульптурный. Поскольку статуи Мемнона расположены рядами и обладают значимостью только в таком равном порядке и равной величине, они выпадают из числа произведений, ставящих скульптурные цели, и целиком относятся к архитектуре. Гирт («История строительного искусства у древних», I, с. 69) истолковывает звучащую колоссальную статую (о которой Павсаний говорит, что египтяне смотрели на нее как на изображение Фаме-нофа) как изображение не бога, а какого-то царя, которому здесь, подобно Осиманзиосу и другим, был воздвигнут памятник. Однако эти величественные произведения, несомненно, должны давать более или менее определенное или неопределенное представление о чем-то всеобщем. Египтяне и эфиопы поклонялись Мемнону, сыну утренней зари, и приносили ему жертвы в тот час, когда солнце посылает свои первые лучи, благодаря чему изображение своим голосом приветствует поклоняющихся ему. Таким образом, оно как звучащее и подающее голос важно и интересно не только по своей форме, но и в своем бытии является жизненным, значительным, хотя и дает свои откровения лишь в символической форме.

Так же как с колоссальными статуями Мемнона, обстоит дело со сфинксами, о символическом значении которых я уже говорил выше. В Египте громадное количество сфинксов, и они поразительной величины. Одним из знаменитейших сфинксов является тот, который находится вблизи группы каирских пирамид. Длина его равняется 148 футам, вышина от когтей до головы — 65 футам, вытянутые вперед ноги от груди до верхушек когтей — 57 футам, а высота когтей — 8 футам. Однако эта чудовищно огромная масса не была сначала высечена, а затем привезена на то место, которое она еще и теперь занимает. Когда во время раскопок дошли до ее основания, то увидели, что почва состоит из известняка, и оказалось, что все громадное произведение было высечено из скалы, часть которой оно еще и теперь образует. Хотя это огромное создание и приближается к настоящей скульптуре, обладающей колоссальнейшими размерами, однако сфинксы также ставились друг возле друга, рядами, образуя коридоры, вследствие чего они получают совершенно архитектонический характер.

с) Египетские культовые сооружения

Такие самостоятельные формообразования не стоят обособленно, а их создают в большом количестве, делают из них большие храмообразные сооружения, лабиринты, подземные пещеры, пользуются ими в массовом масштабе, окружают стенами и т. д.

Что же касается, во-первых, египетских оград храмов, то основной характер этой великой архитектуры, с которой нас недавно познакомили ближе главным образом французы, состоит в том, что они представляют собой открытые конструкции без крыш; ворота, переходы находятся между стенками, по преимуществу между портиками и целыми лесами колонн. Это произведение огромного объема и внутренней многосторонности; не являясь обиталищем и окружением бога или поклоняющейся общины, они сами по себе, производимым ими самостоятельным впечатлением, приводят в изумление колоссальностью своих размеров и масс. Отдельные формы и образы, сами по себе взятые, могут поглотить все внимание, будучи воздвигнуты в качестве символов для выражения безусловно всеобщего смысла. Они заменяют книги, поскольку обнаруживают смысл не способом своего формирования, а посредством письмен, рельефов, начертанных на поверхности. В известном смысле можно назвать эти гигантские сооружения собранием скульптурных произведений. Однако эти произведения встречаются неоднократно, и одна и та же форма так часто повторяется, что они превращаются в ряды; свое архитектоническое назначение они получают лишь в этом ряду, в этом расположении, которое в свою очередь является самоцелью, а не служит, например, лишь подпорой антаблемента и кровли.

Более крупные сооружения такого рода начинались, по рассказу Страбона, мощеной дорогой шириной в сто футов и в три-четыре раза длиннее. С каждой стороны этой дороги (бророс,) стояли рядами сфинксы, от пятидесяти до ста в каждом, вышиной от двадцати до тридцати футов. Затем следовали великолепные врата (nponvXov), более узкие наверху, чем внизу, с пилонами, столбами необычайных размеров, в десять-двадцать раз выше человеческого роста. Столбы частью стояли свободно и самостоятельно, частью сливались с оградами, декоративными стенами, которые, будучи вышиной от пятидесяти до шестидесяти футов, также поднимались самостоятельно, внизу шире, чем наверху, косо, не находясь в связи с поперечными простенками, не подпирая балок и не образуя таким образом дома. В отличие от отвесных стен, которые ясно указывают на свое назначение — нести кровлю, эти стены, наоборот, представляют собой самостоятельную архитектуру.

Местами к таким стенам прислонены мемноны, также образующие ряды и целиком покрытые иероглифами или огромными каменными рисунками, так что на видевших их недавно французов они производили впечатление набивного ситца. Можно рассматривать их как страницы книги; своим пространственным окружением они неопределенно, словно колокольный звон, будят ум и сердце, побуждают их изумляться, мечтать, мыслить. Врата многократно следуют друг за другом и чередуются с рядами сфинксов, или появляется открытое место, окруженное общими стенами с прилегающей к этим стенам колоннадой. Затем следует закрытое место, которое не служит жилищем, а представляет собой лес колонн. Эти колонны имеют наверху не выпуклость, а лишь каменные плиты.

К этим рядам сфинксов, колоннадам, стенам, усеянным иероглифами, к выступу с крыльями, перед которыми воздвигнуты обелиски и лежат львы, или же к переднему двору в окружении более узких ходов — ко всему целому примыкает собственно храм, святилище (с), которое имело, согласно Страбону, небольшие размеры и в котором либо вовсе не было изображения бога, либо была лишь фигура животного. Это обиталище божества было иногда монолитом, как, например, храм в Буто, о котором Геродот рассказывает (II, гл. 155), что он был сделан из одного камня; и в высоту и в длину его стены были одинаковой величины, причем каждое его измерение равнялось сорока локтям, кровлей же служил другой камень с карнизом в четыре локтя шириной. Но в общем святилища так малы, что для общины в них нет достаточно места; наличие же в храме общины является необходимым его признаком, в противном случае он представляет собой лишь круглый камень, сокровищницу, некое место для хранения священных изображений и т. д.

Так тянутся, то расширяясь, то суживаясь, эти сооружения с рядами фигур животных, мемнонов, громадных порталов, стен, колоннад поразительных размеров, с отдельными обелисками и т. д., чтобы люди странствовали среди огромных, достойных удивления человеческих созданий, лишь часть которых имеет специальную цель в различных культовых действиях и т. д., чтобы эти нагроможденные каменные массы сказали и открыли им, что есть божественное. Вдумываясь, убеждаешься, что повсюду во все эти сооружения вплетено символическое значение, так что число сфинксов, мемнонов, расположение столбов и рядов имеет отношение к числу дней года, двенадцати небесным знакам зодиака, семи планетам, большим периодам обращения луны и т. д. Здесь скульптура еще не отделилась от архитектуры, и собственно архитектонический момент — пропорции, расстояния, число колонн, ступеней и т. д. — в свою очередь трактуется так, что отношения эти не находят своей подлинной цели внутри себя самих, в своей симметрии, эвритмии и красоте, а определяются символически.

Это строительство, созидание является самоцелью, тем, что само по себе представляет собой культ, для свершения которого объединяются народ и царь. Многие сооружения, например каналы, Ме-ридово озеро и вообще гидравлические сооружения, были, правда, связаны с земледелием и разливом Нила. Так, например, Сезострис, как сообщает Геродот (II, гл. 108), изрезал каналами всю страну, чтобы снабжать ее ключевой водой; этим он упразднил лошадей и повозки, на которых ездили до тех пор. Однако главными созданиями египтян были те религиозные сооружения, которые они громоздили как бы инстинктивно, подобно пчелам, строящим свои соты.

Их отношения собственности были урегулированы, так же как и прочие отношения, почва была в высшей степени плодородной и не требовала утомительного труда для своего возделывания, так что труд египтян заключался лишь в том, чтобы сеять и снимать урожай. Иных интересов и деяний, осуществлявшихся другими народами, у египтян было немного. За исключением рассказов жрецов о морских предприятиях Сезостриса, мы не находим никаких сообщений о морских путешествиях; в целом египтяне продолжали ограничиваться строительством и устройством в собственной стране. Самостоятельная символическая архитектура составляет основной тип их самых величественных произведений, так как в Египте внутренняя жизнь человека, духовное начало еще не уловило само себя в своих целях, во внешних образах и не сделало их объектом и продуктом своей свободной деятельности. Самосознание еще не созрело для того, чтобы получился плод, еще не готово для себя, оно стремится, ищет, полно предчувствий, производит снова и снова, не получая абсолютного удовлетворения и потому безостановочно. Ибо лишь в образе, соразмерном духу, находит удовлетворение законченный в себе дух и ограничивает себя в своем творчестве. Напротив, символическое художественное произведение всегда более или менее безгранично.

К подобным созданиям египетского зодчества принадлежат и так называемые лабиринты: дворы с колоннадами, вокруг них дорожки между стенками, загадочно переплетающиеся, но перепутанные между собой не для того, чтобы ставить пошлую задачу найти выход; тут поставлена цель, чтобы человек осмысленно ходил среди символических загадок. Ибо дороги эти, как я на это вкратце раньше указал, должны были в своем ходе отобразить и сделать представляемым ход небесных светил. Они сооружены частью над землей и частью под ней. Помимо ходов тут имеются еще и огромные покои и залы, стены которых покрыты иероглифами.

Величайший лабиринт, который видел Геродот сам, находился недалеко от Меридова озера. По словам Геродота (II, гл. 148), он нашел, что размеры этого лабиринта не передать словами и что он превосходит даже пирамиды. Геродот приписывает его постройку двенадцати царям и изображает его следующим образом. Все сооружение, окруженное одной и той же стеной, состоит из двух этажей — одного подземного и другого надземного. Вместе они заключали в себе три тысячи покоев, по полторы тысячи в каждом. Верхний этаж — только его было разрешено осмотреть Геродоту — был разделен на двенадцать лежащих рядом друг с другом дворов с расположенными напротив них порталами; шесть дворов были обращены к северу и шесть к югу, и каждый двор был окружен колоннадой из белого, точно обтесанного камня. Из дворов, говорит далее Геродот, переходишь в покои, из покоев — в залы, из залов — в другие покои, а из покоев — в новые дворы. Геродот, по мнению Гирта («История строительного искусства у древних», I, с. 75), делает это указание лишь для того, чтобы более точно определить, что покои прежде всего прилегают к дворам.

О ходах лабиринта Геродот говорит, что многочисленные переходы через крытые помещения и многообразные извилистые повороты между дворами тысячекратно его изумляли. Плиний (XXXVI, 19) описывает их как темные, утомительные для чужестранца своими извивами и говорит, что при открывании дверей раздавался громоподобный шум. Из чтения Страбона, который в качестве очевидца имеет такое же важное значение, как и Геродот, также явствует, что сбивающие с толку дорожки тянулись вокруг дворов. Подобные лабиринты сооружались преимущественно египтянами; однако на острове Крите находится такой же лабиринт, являвшийся подражанием египетскому. Сходный, хотя и меньший, лабиринт имеется в Морее и на острове Мальта.

Но это архитектурное сооружение, с одной стороны, поскольку в нем существуют комнаты и залы, уже находится на пути к домообразиым постройкам, а с другой, — согласно указанию Геродота, подземная часть лабиринта, вход в которую ему не был разрешен, была предназначена для гробниц царей, соорудивших лабиринт, равно как и для священных крокодилов. Здесь одни только запутанные дорожки составляют элемент собственно самостоятельной символики. Поэтому мы можем видеть в этих сооружениях переход к той форме символической архитектуры, которая внутри себя уже начинает приближаться к классическому зодчеству.