Глава 11. Земский собор 1598 г.

тель должен был искать непосредст­венной поддержки у столичного по­садского населения. Однако одолеть бояр было не так-то легко.

26 февраля правитель покинул свое убежище и отправился в Моск­ву. Столица была готова к торжест­венному приему. Народ встречал Бо­риса на поле за стенами города. Те, кто был победнее, несли хлеб и соль. Бояре и купцы явились с золочеными кубками, соболями и другими дороги­ми подарками, подобающими «царско­му величеству». Правитель отказался принять дары, кроме хлеба с солью, и милостиво позвал всех к царскому столу. В Кремле патриарх проводил Годунова в Успенский собор и там благословил его «на царство». По за­мыслу сторонников Бориса служба в соборе должна была окончательно утвердить его на троне. Присутство­вавшие «здравствовали» правителя на «скифетроцарствия превзятии». Однако к концу дня стало ясно, что торжественная церемония не достиг­ла цели. Годунов долго совещался с патриархом с глазу на глаз, после чего объявил о намерении предаться посту и вернулся из Кремля в Ново­девичий. Согласно версии майской грамоты, Борис покинул Кремль под предлогом, что его сестра «бысть в велицей болезни» ⁶⁷.

Поздний редактор вычеркнул ссыл­ку на болезнь и внес в текст исправ­ление, из которого следовало, что Го­дунов ездил к сестре до беседы с пат­риархом и, таким образом, его отъезд в Новодевичий был заранее согласо­ван с инокиней-царицей. После воз­вращения в Кремль ничто, казалось бы, не мешало Борису немедленно въехать в царский дворец. Редактор 1599 г. именно так и попытался изо-

бразить дело. Он внес в текст ут­вержденной грамоты указание на то, что в свой февральский приезд Борис «иде в свои царские палаты». В более достоверном отчете майской редакции грамоты ничего подобного не было ⁶⁸. Вместо переселения в Кремлевский дворец правитель вторично удалился в Новодевичий. Постигшая его не­удача может иметь лишь одно объяс­нение: очевидно, новый царь не мог утвердиться на троне без присяги в Боярской думе. После «наречения» в Успенском соборе Годунов ждал верноподданнического ходатайства со стороны официального руководства думы, но его, судя по всему, не после­довало.

В начале марта 1598 г. патриарх вновь созвал соборные чины на своем подворье. Майская утвержденная гра­мота сообщала, что на мартовском совещании Иов обратился с речью «к боляром, и дворяном, и приказным людем», а затем «ко всему сигкли­ту — боляром, и окольничим, и кня­зем, и воеводам, и дворяном, и вы­борным, и лучшим детем боярским». Позднего редактора этот рассказ не удовлетворил. Он попытался предста­вить дело так, будто мартовское со­вещание, как и февральское, имело более широкий круг представитель­ства. С этой целью он дополнил текст майской грамоты указанием на то, что патриарх держал речь «ко всем бояром, и дворяном, и приказным и служилым людем, и гостем»⁶⁹. Так одним росчерком пера редактор 1599 г. сделал московских гостей — представителей третьего сословия — участниками мартовского собора.

Опираясь на постановление мар­товского собора, патриарх 15 марта направил провинциальным епископам

137