«Вершины» и «подполье» науки

Многим кажется, что науку движет ученый люд, но ученый люд — только муравьи науки, обеспечивающие жизнедеятельность муравейника. Двигателями же являются провозвестники, гении, принадлежащие иным мирам и грядущему, воистину люди не от мира сего — Ампер, Кавендиш, Фарадей, Герц, Максвелл, Эйнштейн, Бор, Гейзенберг, Вайцзеккер, Дирак, Шредингер, Улам, Чандрасекар, Хокинг. Я не случайно включил в этот ряд Хокинга — человека настолько незашоренного, что на протяжении своей жизни он несколько раз отказывался от своих идей. Кто-то из ученых сказал, что стоит в любой момент времени изъять из научного сообщества сто первопроходцев и науку ждет коллапс. На самом деле, главные идеи науки генерирует совершенно незначительное количество ученых — настолько незначительное, что, скажем, в рейтинге первого (высшего) уровня физиков — всего 7 человек.

В книге «Что такое наука?» я уже касался проблем человечности и инакомирия самой науки — ведь «прорывы» науки часто трансцендентны и по своей природе мало отличаются от мистических прорывов в «иные миры». Конечно, науке необходимы логика, дискурс, аксиоматика, но и «ульмская ночь» Декарта, и «яблоко» Ньютона, и сны Менделеева и Кекуле, и нескрываемая мистика Бора, Гейзенберга или Юнга.

Надо иметь в виду, что ученого — узкого профессионала, решающего частные задачи, мало волнует степень обоснованности и научной объективности науки как таковой. Такого рода проблематика вообще касается лишь «переднего края науки», но и здесь она волнует преимущественно звезд «первой величины», то есть подлинных творцов науки, желающих понять соответствие своих идей с реальностью. Иными словами, мировоззренческие проблемы науки возникают преимущественно в моменты ее ломки, смены парадигм, когда обостряется проблема доказательности и конвенциальности — принятия новых «сумасшедших» идей.

Давно пора признать, что многие миллионы «рядовых» научных работников во всем мире заняты совершенно нетворческим, непроизводительным, малоэффективным, конвейерным и нередко фальсификаторским трудом.

Анонимный опрос журнала «Nature» позволил установить, что около 30% ученых в той или иной мере прибегают к фальсификациям или плагиату результатов. Я уж не говорю о грандиозных мистификациях коммунистических «философов» и ученых. Увы, в науке количество бидонистов — продавцов мыльных пузырей — имеет тенденцию к росту. Марксизм — тоже дитя науки: логоцентризма, логомании, тотальной рационализации, знания-силы, «покорения природы», «законов истории»…

Карл Поппер констатировал: «Тоталитаризм суть союз тоталитарного знания и тоталитарной власти. Хотя тон здесь задает полиция, ученые и философы споспешествуют насилию, умножая насилие над телом насилием над духом». Еще хлеще — у Ф. М. Достоевского: «У них наука. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что мы видим в свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство!».

Выдающийся российский математик и один из создателей современной математической физики Л. Д. Фаддеев в одной из своих работ открыто признал, что даже в математике растет количество неконтролируемых работ-фальшивок, а моральный уровень и добросовестность «тружеников науки» находится на критическом уровне. Я уж не говорю о резком и повсеместном спаде интереса к науке и быстром старении ее «отцов».«Люди… так стремятся к новым результатам в рекламных целях (чтобы получить больше денег), что готовы обесценить сами эксперименты, составляющие единственный смысл их деятельности» (Р. Фейнман).

«Мы любим науки, каждый свою, и все же знаем, что преданность науке не способна уберечь человека от корысти, порочности и суеты, история знает немало тому примеров, и образ доктора Фауста не что иное, как литературная популяризация указанной опасности» (Г. Гессе).

«…Со времен войны авантюристы, становившиеся раньше биржевыми маклерами или светочами страхового бизнеса, буквально наводнили науку. Нам пришлось отказываться от многих старых представлений. Мы все знали, что у ученых есть свои недостатки. Среди нас были педанты, любители спиртного, честолюбцы, но при нормальном положении вещей мы не ожидали встретить в своей среде лжецов и интриганов» (Н. Винер).

«Hаука стала массовой, и как следствие она стала разъедаться изнутри за счет притока посредственности» (М. Каганов).

Увы, наука изобилует бессодержательными работами «очень похожими на настоящие». Я не сильно погрешу против истины, если скажу, что сегодня большая часть научных работ именно такова, что не мешает их авторам становиться профессорами и академиками и самим воевать против «мистики» в науке. Всё это — прямое следствие «омассовления» науки, прихода в нее армии «ученых», считающих себя «не хуже других». Всё, о чем говорил С. Киркегор о «кризисе современной эпохи», в полной мере относится к кризису науки. Настоящая, высокая наука не просто большая редкость, но чем дальше, тем чаще.

Я уверен в том, что при всей тяге некоторых ученых к «лирике», узкая специализация и особенно материалистическая «прокатанность» ведет к резкому сужению кругозора и даже цинизму. В жизни я ежедневно встречаюсь с феноменом матричного идеологического мышления, увы, не зависящего от уровня интеллекта: человек становится роботом, преломляющим всё богатство мира через собственную зашоренность. Увы, весь мой жизненный опыт свидетельствует о том, что в массе своей ученые очень неинтересные люди, постоянно крутящие одну и ту же заигранную пластинку. В результате сложное, многогранное и многоплановое явление они трансформируют в уплощенную «картинку».

Есть и другая опасность: «цеховые» и «карьерные» интересы научного сообщества часто приводят к обману правительств, выкачиванию неоправданных бюджетных средств, продвижению бесплодных проектов и т. п. Наука как «корпорация» нередко ставит цеховой интерес выше «сути дела», и многие современные суперпроекты — больше «доходные лавочки» ученого сообщества, чем инструменты познания.

Наука, как и все иные дела человеческие, требует рекламы. В наше время уже появились ученые, ничего иного не умеющие, кроме как рекламировать науку или себя, любимых… Ученые-рекламисты давно усвоили, что, выдавая авансы и обещания, можно добиваться огромных инвестиций. Я, например, всю жизнь проработал в институте, 90% деятельности которого была связана с обещанием «рекордов», которых так никогда и не удалось установить… Ученые, как никто, умеют блейфовать: наш институт имел двойное подчинение и для Академии наук писались отчеты о том, что институт занимается фундаментальными проблемами, а для министерства Среднего машиностроения — что прикладными, важными для создания атомной техники.

Я не думаю, что среди ученых меньше неучей и шарлатанов, чем, скажем, среди экстрасенсов. В чем я уверен, так это в том, что науку делают романтики и фантазеры, а используют циники и феодалы, причем это относится не только к плодам науки, но и к плодам, образующимся за счет науки — званиям, наградам, общественному положению, должностям, премиям, почету…

Претензии науки на всеобщность и глобальность, как минимум, некорректны и неосуществимы, а ее «духовное измерение», некогда казавшееся лучезарным, сильно потускнело и покрылось ржой после многочисленных непотребств «научно-технического прогресса». Если судить ученых не их декларациям, а по их делам, то богоподобный образ науки начнет меркнуть прямо на глазах, ибо атомные бомбы и отравляющие газы вряд ли смогут компенсировать компьютеры, телевизоры и холодильники.

В том, что ныне мы входим во времена тотального обскурантизма, виновата сама наука — высокомерие ученых в сочетании с их близорукостью. За атомными бомбами и гигантскими ускорителями они проглядели… самое жизнь, я уж не говорю о «ситуации на полшага вперед».

Свидетельствует М. Азбель: «Сегодня ученые становятся символом всего плохого. Почему? Hа науку возлагались огромные надежды, она их не оправдала… не сделала простых людей счастливыми».

Свидетельствует М. Каганов: «…Ученые считают себя настолько элитарной группой, что могут себе позволить жить вне законов общества».

Увы, наука пренебрегает многими насущными проблемами, которые жизнь ставит перед человечеством: с одной стороны, в медицине остается огромное количество нерешенных проблем, но с другой, уже через 50 лет на одного работающего придется четыре пенсионера, а в Японии и Швеции уже сегодня каждый сотый — столетний. Можно указать также проблемы загрязнения среды обитания, глобального потепления, некачественной пищи и воды, голода, террора, роста технических катастроф.

Нынешняя российская и украинская наука вообще находится в анабиозе особого рода, когда сон выдается за бурную деятельность. Но спать и стать «звездой» еще никому не удавалось, даже если ты академик Национальной академии. Все постсоветские академии не просто наследие социализма, но «живые мертвецы» в мировом научном море. Кто нас знает, кто цитирует?.. Свидетельствует М. Азбель: «Hас, выходцев из бывшего СССР, по сути, очень мало. Hаше влияние несущественно. Мы ничтожно слабый раствор в мировом научном море».

Увы, в науке, как и в жизни, случаются опасные мутации, рождающие настоящих монстров типа Лысенко, Презента, Рядно, Залкинда, Омельяновского, Максимова, Штейнмана, Минца и иже с ними… * (* Подробнее см. Л. Грэхэм, Философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе, 1991).

Но будет! В этой книге я веду речь не об антинауке, этом ублюдочном детище тоталитарных режимов, а о переднем крае науке, где ученые наводят мосты в будущее. Обратимся же к этому переднему краю.