Глава VII «Выздоровление»

Пролежал я с гипсом ещё примерно неделю, из которой меня большую часть времени проверяли на возможное заражение чем-либо от соседей по палате, если её так можно назвать. Как ни странно, именно благодаря Марии я не томился от скуки, а провёл время так, что не заметил, как прошла неделя. Это была ужасно болтливая, любопытная и жизнерадостная девушка, постоянно расспрашивающая сначала об одном, потом о совершенно другом и, как мне казалось, интересовалась моими ответами в последнюю очередь. Рассказывала и сама она много, из чего, надо сказать, сложилась интересная мозаика её личности: она была из народа карелов – местных аборигенов, хоть она и злилась, когда я называл её невзначай аборигенкой. Находилась в клинике же она на том основании, что восьмой соцкласс раз в полгода проходил проверку на здоровье. Процесс этот из-за очередей был долгим и порой бедолаги проходили этот муторный процесс месяцами. Жила она в посёлке, куда я и держал путь, с отцом. У неё был приятный голос, её игривость невольно умиляла меня и пленяла, а сама она то и дело старалась поддразнить меня, но делала это каждый раз как-то по-доброму:

- А из какого ты народа? – спрашивала она. - В смысле? – поражался я её бесстрашию, ведь объявление своей расы или национальности каралось законам (хотя, кто здесь будет писать донос – босяк-карел с пакетами вместо ботинок в углу или старуха-кошатница, судя по запаху, что разлеглась рядом с ним?)

- Я тебе же сказала, что я карельского народа, а вот кто ты я и понять не могу. Да ты и сам, наверное, не знаешь… - Знаю – я из свободного народа. И баста, - говорил я сердито, а она смеялась. Что здесь было смешного?! Иногда же дразнила она меня и другим образом: - Холодно нынче, господин внедритель, может, ко мне соизволите прилечь? Я девушка хозяйственная – место согрела. Что говоришь? Попрошу вас не выражаться, господин матершинник, я знаю про вашу ногу и закон об ограничении взаимодействия представителей разных классов. Шучу я просто. Я и сама не такая, между прочим…

Правда, однажды произошёл случай, который мог окончиться плачевно:

В дни моего нахождения в клинике моей новой знакомой стало хуже – болезнь дала знать о себе. В этот момент в помещении не было никого, кроме нас – страшно громко кашляющей, держащейся за грудь Марии и меня, с незажившей до конца ногой, облачённой в гипсовую броню. Она не могла ничего сказать, но что-то во мне заставило быстро встать, выломать гипсом запертую дверь из какого-то совсем лёгкого материала, подняться через страшную боль в ноге наверх, найти и привести к ней врача. Оказалось, медперсонал не слышал её. Или не хотел слышать (лишняя свободная койка всегда на руку медучреждений). Так или иначе, но я их заставил вылечить несчастную девушку угрозами возможного посещения их учреждения органами очистки от неэффективности, к слову, к которым я на самом деле не имел ни малейшего отношения. Я не считал этот случай чем-то особенным, но с тех я чувствовал, что её взгляд стал теплее.

Прошла ещё одна неделя. Технологии глубинки дали, наконец, о себе знать и нога зажила. Меня выписывали, я стал прощаться с этой необыкновенной «карелкой»: - Свидимся ещё, стрекоза-шутница. - Arividerchi.

- Где же вы слов таких нахватались? – спросил я, уже не удивляясь ничему из её, как она бы сама сказала, штучек. - Эх вы, горе-учёный. Помучаю вас ожиданием, а, коли свидимся, расскажу без лишних ушей вокруг. Вам я верю. Вам будет интересно послушать.

Я отправился в путь. Мария оставалась в клинике ещё пару дней, а мой же путь лежал в село.

Таблетки рассыпались при аварии, но они мне были не нужны: к своему удивлению, приступов депрессии у меня за эту неделю не случалось ни разу, я чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Я даже сбавил ход, чтобы насладиться окружением ещё оставшейся флоры. Вокруг были клинообразные сосны, возвышавшиеся над непрерывающимися рекламными стендами. Затмевали их, и то частично, лишь рекламные мега-щиты длинной в сотни метров, а также далёкие, призрачные, такие противные небоскрёбы.

Странно, отчего же мне стало так хорошо?