Глава II «Запрещённый язык»

Я шёл в общежитие вместе с колонной людей. Все мы были одинаковы: одна и та же форма, одинаково глупо выстриженные короткие волосы, повторяющаяся у всех неправдоподобно суровая выправка. Только треть из нас действительно мечтали стать внедрителями, но треть эта была фанатична, а посему и не было сомнений, что в будущем они займут места в руководстве.

Факультет учёных был необходим и противен государству. А особенно учёные-историки. Это был мощный дефектный, с точки зрения власти, снаряд, нужный, но и опасный. Просто так исправить его поломку или выбросить его было нельзя, что вынуждало долгое время смазывать снаряд тот маслом из пособий в арсенале из таких же снарядов. Трудно сказать, что заставило их предпринять попытку починки идейно не совсем надёжных деталей снаряда, но они взялись за это с привычной, как нам сетовал уже бывший декан факультета, детали исторической науки.

Были здесь не только не сложившиеся историки, но и такие же не сложившиеся искусствоведы и языковеды, доселе занимавшиеся изучением вымерших языков. Но язык один и, после прошлогодней поправки в свод тезисов-законов, другие языки – повод отправиться куда-либо и не вернуться.

Грустно было от этого, но во мне была ещё вера в то, что так надо. Невольно заставляли улыбнуться трое моих однокурсников, верных курсу правительства. Чтобы не выделяться, они добровольно приняли пилюлю, уничтожающую рост волос на голове, а также приняли обет безбрачия, дабы не усугублять проблему перенаселения, приведшую уже когда-то к катастрофе.

Эти трое сидели перед экраном телевизора и гоготали во всё горло от какого-то шоу. Там показывали разные карикатуры на лидеров сопротивления, пародируя их в различных формах, а потом демонстрируя их беспомощные мёртвые тела, вернее, чучело из их тел. В зале находились мужчины, женщины, а также их дети, которым в честь победы делали скидки на билеты. Этот чудовищный смех иногда раздирал моё сердце сильнее, чем обезображенное тело варвара. Это было следствие моей душевной болезни, как объясняли врачи в погонах. Благо, она отступала после принятия таблеток. Формально мы даже не имели к ним доступа до вступления на службу, но у каждого был знакомый, подрабатывающий или проходивший практику на заводе таблеток в сто тридцать первой. Им давали огромное количество таблеток и призывали, для равенства, делиться с друзьями. После их приезда, а возвращался кто-то оттуда регулярно, таблетки были повсюду.

Производила их та же фирма, что занималась производством пищи, чистящих средств и пороха. В таблетках порой ощущался привкус от всех категорий производства этой компании.

Внезапно один из нас упал на колени, разбросал всё вокруг, взялся дрожащими жилистыми руками за голову и завопил:

- Что же мы творим?! Так вас и так, дрянные люди! Вся ваша власть – цирк, а вы – рабы! Нет никакого равенства – есть только ад на земле. O mein Gott!¹

Эти раздирающие крики и его поведение даже остановили действие таблеток, которые мы приняли.

Как не сложно догадаться, то был прежний хранитель языков. На следующий день его с треском выгнали, обосновав это именно использованием запрещённого языка. Больше мы его не видели никогда. До выпуска оставалось два месяца.