17.4. Понимание как процесс развития познания

Классическая герменевтика накопила огромный опыт по ин­терпретации текстов самого разнообразного содержания, которые учитывает различные приемы и методы раскрытия смысла. Однако наряду с грамматическими и историческими истолкованиями тек­стов она отдает предпочтение субъективно-психологическим мето­дам интерпретации. Главное для герменевтической интерпретации, как мы видели, заключается в том, чтобы с помощью так называе­мой эмпатии или вчувствования, либо особого перевоплощения проникнуть в духовный мир другого человека и понять его дейст­вия. Поскольку произведения, созданные человеком, несут печать его духовной деятельности, то они обладают определенным смыс­лом, но выявить этот смысл и понять его, считают герменевтики, можно лишь с помощью субъективно-психологического метода эм­патии. Именно на этом основании В. Дильтей противопоставлял гуманитарные знания, и, в частности, науки о духовной деятельно­сти человека, естественным наукам, изучающим природу.

Специфические особенности при интерпретации гуманитарного знания, несомненно, существуют, и они связаны главным образом со спецификой объекта изучения этих наук. Именно на это отличие гу­манитарной интерпретации обращают главное внимание В. Дильтей и его последователи. Однако они чрезмерно преувеличивают субъек­тивную сторону интерпретации, сводя ее прежде всего к выявлению психологических, духовных особенностей автора произведения. Но в таком случае все внимание уделяется раскрытию и усвоению смысла, приданного автором тексту или произведению. При этом остаются в тени или игнорируются объективные факты и условия, которые вы­звали появление самого произведения.

Интерпретация и, основанное на ней понимание, должны поэтому учитывать, с одной стороны, все объективные данные, относящиеся к тексту или произведению. С другой стороны, никакое истолкование не может подходить к своему объекту без каких-либо идей, теоретических представлений и гипотез, т.е. без соответствующей интерпретации. В противном случае невозможно никакое понимание вообще. Действи­тельно, когда человек, знающий физику, наблюдает за движением стрелки амперметра, то истолковывает его как изменение силы тока. Для человека, незнакомого с физикой, все это выглядит как простое перемещение стрелки прибора, и остается непонятным, почему оно происходит. Этот элементарный пример показывает, что интерпрета­ции всегда связаны с деятельностью мышления субъекта, его идеями, представлениями и гипотезами.

В связи с этим целесообразно коснуться некоторых возражений, которые выдвигают, например, переводчики по вопросу об интер­претации художественных произведений. Некоторые из них счита­ют, что интерпретация должна руководствоваться только текстом произведения и не вносить в него ничего постороннего. Однако та­кой подход ошибочен не только теоретически, но никогда не может быть реализован практически, так как переводчиком выступает не абстрактный, а конкретный человек со своими взглядами, пред­ставлениями, склонностями, живущий в конкретном обществе, и поэтому не свободный от влияния этого общества. Все это, вместе взятое, не может не влиять на его интерпретацию и понимание тек­ста переводимых произведений.

При лингвистической или герменевтической интерпретации по­нимание текста связывают прежде всего с раскрытием того смысла, который вложил в него автор. Очевидно, что при таком подходе к по­ниманию сам смысл текста остается неизменным, чем-то раз и навсе­гда данным, и его остается лишь раскрыть и усвоить. Однако такое представление о понимании, быть может, подходит для повседневного общения и первоначального обучения, но является совершенно неаде­кватным для анализа творческого процесса познания. Ведь, если по­нимание сводится к усвоению готового смысла, тогда исключается возможность раскрытия более глубокого его смысла, а, следова­тельно, лучшего понимания результатов познавательной деятельно­сти. Все это показывает, что как традиционный, так и герменевти­ческий взгляд на понимание, как усвоение и воспроизведение гото­вого, заданного смысла знаковой структуры, нуждается в уточнении, исправлении и обобщении. Такое обобщение может быть сделано на основе семантического подхода к интерпретации, согласно которому знаковой системе может быть придан различный смысл. Следователь­но, интерпретация и понимание автора текста или произведения не является единственно возможной. Поэтому, чтобы понять, например, историческую хронику, юридический документ или иной текст, ин­терпретатор не просто раскрывает авторский смысл, но привносит до­полнительный смысл от себя, так как подходит к ним с определенных позиций своего времени, личного опыта, своих идеалов и убеждений.

Взгляд на понимание как на процесс, связанный с раскрытием более глубокого смысла результатов познавательной деятельности, помогает выявить его творческий, конкретно-исторический и ак­тивный характер. Непреходящая ценность великих художественных произведений прошлого заключается именно в том, что каждое по­коление находит в них созвучие, сходство и общность с теми мыс­лями и идеалами, которые волновали их предшественников. В этом отношении заслуживают особого внимания интересные и глубокие соображения, которые высказывал в своих трудах известный рус­ский литературовед и философ М.М. Бахтин.

Ссылаясь на суждение В.Г. Белинского, что каждая эпоха от­крывает в великих произведениях то, на что раньше не обращали внимания, Бахтин справедливо замечает, что «ни сам Шекспир, ни его современники не знали того «великого Шекспира», какого мы знаем теперь»¹. Отсюда он делает вывод, что понимание не ограни­чивается раскрытием авторского смысла. Оно «должно быть луч­шим...Понимание восполняет текст, оно активно и носит творческий характер. Творческое понимание продолжает творчество, умножает художественное богатство человечества»². Не означает ли это, — спрашивает Бахтин, — что мы модернизируем или искажаем его? С попытками модернизации необходимо, конечно, бороться, но они не имеют никакого отношения к подлинно творческой интерпретации. Ценность и значение новых интерпретаций М.М. Бахтин видит в том, что они раскрывают такой потенциальный смысл в великих произведениях искусства прошлого, который не смог заметить ни сам автор, ни его современники.

Зависимость понимания текста от конкретно-исторических усло­вий его истолкования, не превращают интерпретацию в чисто психо­логический и субъективный процесс, хотя личный опыт интерпрета­тора играет здесь не последнюю роль. Между тем В. Дильтей стре­мился построить методологию гуманитарного знания исключительно на психологической концепции понимания. «Всякая попытка создать опытную науку о духе без психологии, — писал он, — никоим обра­зом не может повести к положительным результатам»³.

Такой подход не мог не вызвать критических возражений даже со стороны ученых, сочувственно относившихся к антипозитивистской позиции Дильтея. Так, например, известный английский историк и философ Р. Дж. Коллингвуд, справедливо указывал: «утверждать, что история становится понятной только тогда, когда она осмысляется в категориях психологии, означает признание невозможности истори­ческого знания»⁴. Когда историк стремится понять решения и дейст­вия выдающихся исторических личностей (императоров, завоевате­лей, реформаторов и т.д.), то ему «нужно в самом себе воспроизвести весь процесс принятия решения по этому вопросу»⁵. Следовательно, исследование в данном случае сведется к мысленному воспроизведе­нию исторической ситуации, ее разыгрыванию в уме историка. Од­нако осуществить это, во-первых, крайне трудно, ибо не может исто­рик отождествить себя с Цезарем, Наполеоном или с кем-либо еще, во-вторых, субъективное воспроизведение, хотя может в чем-то по­мочь, но не решает главного — объективного анализа исторической ситуации. Поэтому К. Поппер, например, справедливо считает суще­ственным «не разыгрывание истории заново, а ситуационный анализ»¹. Такой анализ связан не только с тщательным знакомством с истори­ческой ситуацией, но и выдвижением предположений и гипотез для ее решения. Проверка этих решений с помощью существующих и новых исторических свидетельств может помочь по-новому взглянуть на ситуацию и даже сделать открытие в исторической науке. Таким образом, объективный анализ понимания в таком плане не только допустим, но и необходим не только для анализа и понимания на­стоящего, но и событий прошлого, которые нельзя изучать непосред­ственно, а приходится ограничиваться весьма скудными историче­скими свидетельствами.