4. Фонари

(По стихотворениям «Утро», «Из Улицы в Улицу», «Адище Города», «Вывескам».)

Отчего-то и слово «фонарь» неотделимо от мира Маяковского. Фонарь многолик и вездесущ. Символ ночи и города, однако, будто бы именно фонари на грязных улицах почему-то оказываются друзьями Маяковского. С ними не связано горьких метафор, им поэт будто сочувствует, даже радуется им. Видимо оттого, что они имеют ту же природу, что и солнце.

Фонари живут ОТ заката, когда лысый фонарь сладострастно снимает с улицы черный чулок(и все же о чулках чуть позже), до рассвета, когда фонарь-Царь, гибнет в короне газа, или же некто, хмур и плачевен, гасит фонарные знаки. Иногда, комкается фонарей одеяла, и свет фонарей отвергается похабной и пьяной ночью.

Именно ночью, а не людьми. Пьяная толпа все еще обезличена. Людей здесь все еще нет. Это тот же Железно-жестяный мир. Фонари - и те металлические.

5. Снять или расстегнуть

(«Из улицы в улицу», «Я»)

По-видимому, женщины Маяковского наедине с ним никогда не были долго одеты. А в стихотворениях его каждое слово оказывалось наедине с поэтом.

И ночная улица тоже оказывается женщиной, с которой лысый фонарь снимает чулок, И душа тоже оказывается женщиной, только по причине женского рода, что дан ей в русском языке. И лиф Души оказывается расстегнут.

И даже дочь его и Луны, его песня, и та в чулке ажурном кофеен! Чулок этот, по-видимому, в качестве исключения снят не будет.

6. Космический Божище.

Маяковский на короткой руке с космосом, звездами, Солнцем, Луной. Обращается он, венчанный шляпой фетровой однажды ко Времени, хромому богомазу, прося намалевать его лик, в божницу уродца века, в то время, как Христос из Иконы бежал. И, как пророку, цветами устелят ему след. ведь он же - ПОЭТ!

Бог же – персонаж другого толка. ТО он, с жилистыми руками, мудрый и неколебимый, принимает просителей небесных плевочков-Звезд, то он Божище, как в поэме Облако в Штанах(пусть ее мы почти и не затронем), а затем, оказывается и вовсе, ничтожным маленьким Божиком.

Маяковского же, как святыню, проститутки на руках понесут, И богу покажут в свое оправдание! Бог же расплачется над его книжкой и побежит читать своим знакомым.

И вдруг окажется, что так собственно делал каждый из нас, когда впервые касался его стихотворений. Каждый плакал и бежал зачитывать знакомым.

И вот, хотелось сказать о мании величия поэта, а он кажется, всех и каждого незаметно сравнил с Богом. Или Бога со всеми и каждым...

Правда здесь можно поспорить, кто раньше сделал это, Бог, или Маяковский. Но они внезапно окажутся на равных. На долю секунды мы правда поверим в это. Солнце Маяковский называет отцом, оно ему еще и друг, и вечный соратник. Он ему уподобляется, или оно ему – они все еще так до конца и не разобрались.

Краткий Экскурс в мир Маяковского пожалуй стоит закончить.

Несколько слов в конце

Владимир Маяковский вопреки собственным словам, не был мотом и транжирой слов.

Словами он орудовал мастерски, как никто другой, возможно ни до, ни после него. Язык обрел новые формы и расширил границы, до небывалых размеров. Маяковский практически непереводим, в силу того, что глубина каждого слова, каждого неологизма и окказионализма его неизмерима, и только в русском уме от каждого слова, рожденного в Поэте ассоциациями и громадой эмоций, появится ворох образов и мыслей, настроений и послевкусий.

Феномен Маяковского в русском языке, если рассматривать его вне групп и направлений, имел под собой почву классического языка, культуры, даже стихосложения, значение которых, как известно, сам Маяковский публично отрицал, в силу тенденций времени. Все старое нужно было отрицать, но, тем не менее, истрепанный томик Пушкина не покидал его кармана.

Что писать после Пушкина, Достоевского, Лермонтова, Тургенева и Толстого?

Вопрос поставило перед собой само время в лице Чехова, Блока, Маяковского… В их же лицах оно дало ответ.

Маяковский, наверное, один из самых аргументированных.