5. Дологические и доречевые конвенции

5.1. «Вещь» и «слово» в структуре коммуникации

5.1.1. Несостоятельность обыденных представлений

Итак, содержание коммуникационного процесса, очерчивается спиралью развития единого потока метаморфоз, к котором материальное сменяется свободными от всякой вещественности формами идеала, последний же воплощается в созидаемом самим человеком мире. Отдельно взятым звеном этого глобального процесса предстает постоянно открытый к изменениям цикл: «вещь—дело—слово—дело—вещь». Отсюда и содержание любого коммуникационного посыла, представленное в материализованной («вещь») или идеализованной («слово») формах, должно отражать целостное содержание, по меньшей мере, отдельного цикла, но не отдельной его фазы. Никакой искусственно вырванный фрагмент не имеет самостоятельного, независимого от этих превращений, значения. Другими словами, ни застывший в пространстве и времени предмет, ни — застывшее же — в словарных статьях его определение не могут отразить подлинное содержание коммуникационных посланий, если не видеть за тем и другим движение единого гольфстрима культуры. И вместе с тем обыденному сознанию присуще представление о «вещи» как о самостоятельной сущности неизменных очертаний, о «слове» — как вместилище неизменного одинаково понимаемого всеми смысла.

На самом деле это не более чем иносказание о них, попытка представить и то и другое вне коммуникационного потока. Так, действительное содержание всего того, что стоит за «вещью», может быть раскрыто в полной мере лишь целостной структурой всех целевых действий, где она предстает в качестве средства или предмета деятельности, другими словами, всей совокупностью организуемых интегральным субъектом предмет-предметных взаимодействий. Именно эти взаимодействия, а вовсе не внешние контуры искусственно вырываемых из него элементов (орудия, предмета или результата) является внутренним ее содержанием. Представление о ней как о чем-то самостоятельном, существующем вне и независимо от человеческого сознания (равно как вне и независимо от всего создаваемого человеком), возникает только по мере развития феномена отчуждения.

Мы помним, что, порождаемый разрушением целевой структуры деятельности, разделением и диверсификацией технологических процессов, этот феномен коммуникации делает возможным:

— задельное производство (изготовление впрок);

— создание первичных механизмов «обобществления» и «распределения» продукта (мы берем эти слова в кавычки, потому что и то, и другое на первых порах регулируются не ясно выраженными социальными нормами, а стихийно);

— наконец, окончательное подчинение индивидуального бытия складывающимся формам существования целостного социального организма.

Эти же следствия означают и подчинение индивидуальной психики психике формирующегося социума. Вернее, впрочем, не подчинения, ибо это — одно и то же, но смутное ощущение самого себя частью целого, жизнь которого сокрыта от нас. Ведь индивидуального представления о вещи, способной жить своей жизнью вне и независимо от человека, не существует, пока не появляется на свет качественно новая реалия природы — искусственно организуемая всем социумом связь вещей. Но эта реалия получает адекватное отражение только в интегральной психике коллективного субъекта,— психика же отдельно взятого индивида способна вместить в себя лишь отдельные ее измерения. Поэтому представление о чем-то полном и многомерном, что осуществляется за границами его опыта, представляет собой ничто иное, как отголосок коллективной психики в индивидуальном сознании.

По существу такое представление глубоко парадоксально. Оно не может быть порождено ничем иным, кроме коммуникации, и в то же время соблазняется призраком коммуникационного «вакуума». С одной стороны, оно стремится исключить все следы внешних воздействий, представить «вещь» и ее материальное окружение как независимые друг от друга начала. С другой,— само стремление к подобной элиминации является смутным пониманием того, что в действительности за нею всегда стоит нечто такое, что не позволяет ей оставаться «самой собою». Это нечто и есть макрокосм интегральной практики сложносочиненного целого — социума. Отсюда и попытка очистить «вещь» от внешних влияний — это попытка освободиться от всех проявлений его психики в сознании индивида. Другими словами, стремление частного коммуниканта выйти за пределы коммуникационного потока, но с этим выходом (допустим на мгновение его осуществимость) уничтожается и любое представление о предмете. Не случайно полностью «стерилизованный», изъятый из системы всех своих взаимосвязей, он остается символом непостижности, вечной фикцией индивидуального сознания, «вещью в себе».

Нам неизвестны механизмы преломления реалий коллективного опыта и коллективной психики в индивидуальном сознании; для того, чтобы понять их действие мы можем обращаться лишь к параллелям. Воспользуемся ими.

Одна из самых глубоких и волнующих тайн — это тайна жизни. Постигая ее, мы погружаемся в изучение структуры простейшего организма — клетки, и совершенствование микроскопа позволило узнать многое о ее структуре. Но как происходит анализ?

Для того чтобы разглядеть тонкие детали устройства, клетка разрезается на «ломтики». Для их изготовления объект исследования погружают в фиксирующие жидкости, которые денатурируют (проще говоря, убивают) белки и стабилизируют структуры и соединения. Наиболее распространенным фиксатором является формалин, смертельнейший яд для всего живого, который уничтожает все бактерии, вирусы, грибки и их споры. После фиксирования и промывания в воде объект исследования можно резать на тонкие пластинки, предварительно заморозив его на специальном замораживающем микротоме — приборе, при помощи которого изготовляют гистологические срезы. Для замораживания чаще всего используют жидкий углекислый газ либо электрозамораживающую установку. Для изготовления более тонких срезов, толщиной до 2 мкм, объект пропитывается веществом, которое делает его более плотным. После фиксирования и промывания его погружают в спирты возрастающей концентрации — от 50 до 100 градусов для обезвоживания и пропитывают желатиной, парафином или целлоидином. После этого клетку можно резать на микротоме.

Чем больше сумма «ломтиков» (чем тоньше каждый из них), тем точней наше знание о микроструктуре клетки. Но, при всем том, что клетка — это наименьшая частица, наделенная жизнью и всеми свойствами целого организма, тайна жизни уже «по определению» остается за непреодолимой чертой — ведь на каждом шагу (внимательно перечитаем описание методики) мы уничтожаем самую возможность жизни.

В сущности, точно такое же убиение происходит и там, где из живого потока превращений искусственно вырывается отдельно взятая «вещь» (равно, впрочем, как и отдельно взятое «слово» или «дело»), и стерилизованный результат вивисекции предстает перед мысленным взором индивида. В аналогии с клеткой исчезает органическая жизнь, в обыденном же представлении о самостоятельно существующей «вещи» — выходящая за пределы индивидуального бытия жизнь социальной коммуникации.

В принципе, тот факт, что никакая вещь не является изолированным стерилизованным объектом, стал известным более двух столетий тому назад. Еще Кант установил, что сознание имеет дело не с «ноуменом», т.е. живущим своей жизнью вне и независимо от познающего субъекта объектом, но исключительно с продуктом человеческой культуры — «феноменом»¹³⁸. Фихте, вслед за ним, показал, что объект творческого освоения — это не вещи, существующие «сами по себе»¹³⁹. Человек в действительности не имеет ничего, кроме своего собственного опыта; опыт и только он содержит в себе весь материал его мышления и творчества¹⁴⁰. Опыт и только он является единственным предметом последнего.

При всей парадоксальности вывода о том, что «вещь» существует лишь благодаря субъекту и только в структуре его «дела», с ним (пусть и по-разному его понимая) были вынуждены согласиться все направления философской мысли. Вот только под субъектом познания все направления философской мысли видели и видят не отдельно взятого индивида и даже не символ человеческого рода, но непрерывную живую коммуникацию между индивидуальным и единым сознанием социума. И лишь пытающееся всеми силами обособиться от нее бытовое сознание продолжает видеть и в «вещи» и в «слове» призрак чего-то застывшего.