2011_Zhuvenel_B_de_Vlast_Estestvennaya_ist-1

Глава XV. Ограниченная Власть

государственным правомочиям сопутствуют расслабленность власти и потеря доверия к ней. Но в конце концов, поскольку ничто, кроме искусства создателей конституций и самолюбия разного рода представителей, не поддерживает власти разделенными, они объединяются в органе, который побеждает и в своем абсолютизме уже не знает никаких преград.

Поэтому Власть нельзя ограничить, просто разделив Imperium и отдав его составные части различным органам.

Подлинное ограничение требует вполне сформировавшихся и вполне осознанных групповых интересов, достаточно хорошо вооруженных, чтобы остановить Власть, когда она вторгается на их территорию, и кроме того — правовой системы, достаточно независимой, чтобы быть арбитром в конфликтах, а не орудием Центра.

Природа этого равновесия в обществе — вопрос сложный. Могут ли его установить и поддерживать прозорливые законодатели? Или ситуация скорее такая, какая складывается на некоторых стадиях исторического развития, когда обе чаши социальных весов оказываются на одном уровне и их движение прекращается? Так бывает, например, тогда, когда перед социальными властями восходит поначалу необузданная политическая власть. Или когда перед клонящейся к упадку политической властью утверждаются сильные социальные власти.

Мы не будем рассматривать здесь эту проблему, включающую в себя проблему автономности и действенности человеческой воли, а лучше сказать, полагаемых человеку ограничений.

Отметим только, что вторая гипотеза объяснила бы яркие вспышки и долгие затмения личной свободы, которая предстает перед историком как периодически повторяющийся феномен.

Эта свобода объяснялась бы тогда временной неспособностью борющихся властей стать абсолютными — неспособностью, которая не может быть длительной, так как среди этих властей, живущих своей жизнью, одни ослабевают, а другие набирают силу. И непостоянство свободы приобретало бы характер социальной фатальности, так как она не может поддерживаться ни когда семья, община, сеньор или предприниматель абсолютно автономны, ни когда государство обладает всеобъемлющей верховной властью.

401

Глава XVI Власть и право

То, что Власть больше не находит в обществе конкретных властей, способных сдерживать ее, не имеет значения, если она почтительно останавливается перед отвлеченной властью Права.

Материальные силы, противодействующие Власти, могут с таким же успехом воспрепятствовать ее благотворной деятельности, как и помешать ей развернуть вредоносную активность. Идея ограничения Власти со стороны права означает не механический, а духовный процесс. Это общее отвращение, вызываемое руководителями государства у всей нации, это испытываемые ими самими угрызения совести, это, наконец, возможное возбуждение против них судебного процесса и осуждение их, невзирая на высокое положение.

Безусловно, верховенство права — великая идея, центральная идея всякой политической науки.

Но она предполагает, что право старше государства и его отношение к государству — отношение наставничества. В этом надо отдавать себе отчет. Ведь если право вырабатывается Властью, то как оно могло бы ей препятствовать или быть для нее руководителем либо судьей?

А между тем, когда социальные власти были уничтожены, право под воздействием тех же страстей и под прикрытием тех же идей потеряло свою автономию.

Этот процесс мы и рассмотрим вместе с его последствиями, сознавая, впрочем, что сохранившееся в душах смутное чувство трансцендентности права облегчает восстановление его независимости.

Право: норма, предписанная Властью?

Народная мудрость неосознанно вторит средневековым богословам, требуя от тех, кто управляет обществом, быть справедливыми.

403

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

Но что такое справедливость? Как сказано в «Институциях» Юстиниана, это «постоянная непоколебимая воля воздавать каждому должное в соответствии с его правом».

Предельно ясно: у каждого из нас есть права, называемые субъективными правами; они существуют и примиряются в объективном праве — переработке обязательной для всех моральной нормы, которую Власть должна соблюдать сама и заставлять соблюдать подвластных.

Мы охотно повторим вслед за Дюги: «Публичная власть имеет целью воплотить в действительность право». И неважно, каков источник Власти, — она становится законной, когда осуществляется в соответствии с правом1.

Но что же такое право? Спросим об этом у юристов. Большинствоответит,чтоправоестьсовокупностьилирезультатповеденческих норм, предписанных компетентной властью. «Таким образом, — прибавляет один из них, — то, что соответствует закону, хорошо, а то, что расходится с ним, предосудительно»2. «Умение различать справедливое и несправедливое, — уточ-

1«Политическая власть — нечто вполне осязательное, и после того как люди обрели понятие права, они уяснили, что распоряжения этой власти законны, только если соответствуют праву, что физическое принуждение со стороны политической власти законно, только если предназначено обеспечить юридическую санкцию...

Никто не вправе повелевать другими: ни император, ни король, ни парламент, ни народное большинство не могут навязывать свою волю как таковую; их акты могут быть обязательными для исполнения, только если соответствуют праву. Поэтому часто обсуждаемый вопрос, в чем состоит цель государства или, точнее, политической власти, решается следующим образом: политическая власть имеет целью воплотить в действительность право; право это требует от нее сделать все возможное, чтобы обеспечить господство права. Государство основано на силе; но сила эта законна лишь тогда, когда применяется в соответствии с правом...

С течением веков менялись формулировки; но суть всегда оставалась неизменной. С X в. под влиянием церкви в умах глубоко укоренилось представление о том, что Бог поставил государей, дабы воцарились право и справедливость. Г-н Люшер блестяще показал, что могущество монархии Капетингов зиждилось главным образом на вере, что Бог поставил королей, дабы они вершили суд и водворяли мир между людьми, что это первейшая, существеннейшая из их обязанностей» (Léon Duguit. Traité de

Droit constitutionnel, t. I. Paris, 1921, p. 518—519).

2Маркаде.

404

Глава XVI. Власть и право

няет другой, — совпадает с умением толковать и применять закон»3.

Разве это не порочный круг? Политическая власть должна быть справедливой, т.е. действовать в соответствии с правом. Но право, говорят нам, есть не что иное, как совокупность норм, предписанных ею самой. Выходит, власть, создающая законы, всегда справедлива — по определению.

Каков софизм! Но, видно, его легко обойти, если даже Кант пришел к безоговорочному оправданию Власти. В «Метафизике нравов» читаем: «Итак, против законодательствующего главы государства нет правомерного сопротивления народа, ведь правовое состояние возможно лишь через подчинение его устанавливающей всеобщие законы воле; следовательно, нет никакого права на возмущение (seditio), еще в меньшей степени — на восстание (rebello)... Обязанность народа терпеть злоупотребления верховной власти, даже те, которые считаются невыносимыми, основывается на следующем: сопротивление народа, оказываемое высшему законодательству, ни

вкоем случае не должно мыслиться иначе как противозаконное и, более того как уничтожающее все законное государственное устройство. В самом деле, для того чтобы быть правомочным сопротивляться, требовался бы публичный закон, который разрешал бы подобное сопротивление народа, т.е. верховное законодательство содержало бы в себе определение,

всилу которого оно не было бы верховным...»4 Умозаключение построено великолепно. Только закон

составляет право. Следовательно, все, что есть право, есть закон и нет права против закона.

Поэтому искать в праве оплот против Власти — заблуждение.

Право является, как говорят юристы, «положительным». «Сама суть правовой нормы, — поясняет один современный мэтр, — в том, что она снабжена санкцией, а именно средствами непосредственного принуждения, т.е. человеческими средствами. Право, таким образом, необходимо предполага-

3Демоломб. Цитаты приведены по кн.: H. Lévy-Ullmann. Éléments d’introduction générale à l’étude des Sciences juridiques, I,

«La définition du Droit». Paris, 1917.

4Kant. Métaphysique des mœurs, trad. fr. Barni. Paris, 1853, Ire partie, XLIX*.

405

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

ет публичную власть, полномочную принуждать индивидуумов к исполнению ею же изданных постановлений. Отсюда ясно, что в правовой сфере мыслимо лишь положительное право»5.

О неограниченной законодательной власти

Значит, мы должны, склоняясь перед такими авторитетами, отказаться от иллюзии права, способного сдерживать Власть? Должны признать в нем всего лишь творение государства, бессильное против своего творца?

Но разве история не показала нам6 право совсем иного достоинства — основанное на Божественном законе и обычае? Еще и сегодня мы чувствуем: не все, что есть закон, есть право. Поэтому лучше попробуем выяснить, как произошло искажение понятий, о котором свидетельствуют приведенные нами цитаты, и порабощение права.

Тут сошлись заблуждения, происходящие из весьма различных источников. Заблуждение Гоббса, иллюзии Руссо и Канта, в особенности же грубые ошибки сенсуалистической и утилитаристской школ — таких посредственных, но весьма влиятельных умов, как Гельвеций, Бентам, Дестют де Траси.

Гоббс, как известно, считает, что одна лишь Власть создает и поддерживает порядок в отношениях между людьми. До нее или без нее — только грубое столкновение вожделений.

Поэтому, «когда установлено государство, есть и законы, но не прежде». «Гражданским правом являются для каждого подданного те правила, которые государство устно, письменно или при помощи других достаточно ясных знаков своей воли предписало ему, дабы он пользовался им для различения между хорошим и дурным, т.е. между тем, что согласуется, и тем, что не согласуется с правилом»46.

Как похоже это определение на дефиницию некоторых современных юристов! Что же следует из этих принципов?

5 Carré de Malberg. Contribution à la théorie générale de l’État. Paris, 1920, p. 57, note 6.

6См. главу XI.

46Гоббс. Левиафан, часть II, гл. XXVI, p. <138,> 137 первого издания 1651 г.*

406

Глава XVI. Власть и право

«Суверен государства, будь то один человек или собрание, не подчинен гражданским законам. В самом деле, обладая властью издавать и отменять законы, суверен может, если ему угодно, освободить себя от подчинения отменой стесняющих его законов и изданием новых»7а.

Гоббс по крайней мере видел следствия постулированного им принципа и принимал их. Ему доставляло удовольствие воображать всепокоряющую Власть; с логическим фанатизмом он нарисовал ее ужасающий портрет: хозяйка всей собственности, цензор всех мнений, она не подлежит порицанию, что бы ни творила, так как ей одной дано судить об общественном благе, а моральное благо сводится к общественному благу.

Иное дело — Руссо и Кант. Они остерегаются доверить эту неограниченную законодательную власть монарху или собранию. Нет, она может принадлежать лишь всему народу, и при таком условии, как им представляется, она безопасна. Ибо, рассуждает Кант, «когда кто-то принимает решение в отношении другого лица, то всегда существует возможность, что он тем самым поступит с ним не по праву; однако такой возможности никогда не бывает в решениях относительно себя самого (ибо volenti non fit injuria)»8.

Для того чтобы это умозаключение можно было отстаивать, требуется, как минимум, чтобы все без исключения подзаконные субъекты действительно давали обдуманное согласие на каждый закон. При помощи скольких фикций из него выводится необходимая справедливость законодательной власти!

Фикция — что «весь народ» не может обдуманно принять несправедливое решение в отношении некоторых.

Фикция — что «весь народ» выражает обдуманную волю: разве американский народ, дружно проголосовавший за «сухой закон», не опроверг результат собственного голосования в своем повседневном поведении?

Наконец, фикция — имеющая исключительное значение, — что с народом советуются относительно каждого закона: это бывает, и то лишь в отношении некоторых законов, только в Швейцарии.

7а Idem, p. 137—138*.

8Op. cit**.

407

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

Та неограниченная законодательная власть, которой Руссо и Кант наделили общество в целом, неизбежно должна, как писал Бенжамен Констан, «перейти от него к большинству, от большинства — в руки нескольких человек, часто в руки одного-единственного человека...»9.

Однако злу, которое могла породить эта идея, препятствовало понятие общества, сформированное в духе времени Руссо и Кантом. Эти великие умы видели во всем обществе только одну реальность — человека. Они вдохновенно провозглашали его достоинство и права. Они не вполне сознавали, что права эти могут вступать в противоречие с неограниченной законодательной властью. Но, без сомнения, они разрешили бы всякое противоречие в пользу прав человека и в ущерб Власти. Умонастроение Руссо ясно показывает его защита liberum veto*. В XIX в. разделение исполнительной и законодательной властей — с необходимостью временное — и, главное, царящие повсюду индивидуалистические представления предохраняют от возможных следствий чудовищной концепции законодательной власти. Декларации прав сыграли роль Права, стоящего над законом.

Сенсуалистическое и утилитаристское заблуждение

Более серьезно заблуждение сенсуализма и утилитаризма. Это — крайнее проявление рационалистического кризиса.

Не существует блага самого по себе, говорит Гельвеций, «разные народы во все века и во всех странах именовали добродетельными лишь те поступки, которые были, или по крайней мере считались у них, полезными для общества»**.

Но, разумеется, они заблуждались насчет того, что же полезно. Им преподают новую науку о пользе и указывают средство «достичь максимального общественного благосостояния» (Бентам).

Прежде всего, надо изгнать «старый предрассудок» о морали, «данной свыше», которая необходима сама по себе.

9B. Constant. De la Souveraineté du Peuple. — Cours de Politique constitutionnelle, éd. Laboulaye, Paris, 1872, t. II, p. 9.

408

Глава XVI. Власть и право

«Это очень давнее и совершенно нелепое заблуждение, — говорит Дестют де Траси, — полагать, что принципы морали как бы внедрены в наши головы и что во всех головах они одни и те же, и, согласно с этой иллюзией, воображать их невесть какое небесное происхождение... Признáем, что этика есть наука, которую мы создаем подобно всем прочим; это только знание о влиянии наших склонностей и чувств на наше счастье... Из всех наук она всегда совершенствуется в последнюю очередь, всегда наименее развита, в ней всегда отмечается наибольшее расхождение мнений. Если вдуматься, наши моральные принципы так далеки от единообразия, что в сфере нравственности есть столько образов восприятия и чувствования, сколько и людей. Именно это многообразие и составляет многообразие характеров, и, хотя мы того не замечаем, у каждого человека своя собственная моральная система или, вернее, нагромождение бессвязных понятий, которое вряд ли заслуживает названия системы, но, однако же, заменяет ее»10.

Читатель, может быть, пожмет плечами: Траси не принадлежит к мыслителям первого порядка или к тем, кто оказал значительное, и притом непосредственное, влияние на развитие культуры.

Это так, но он прекрасно описывает множественность верований и убеждений как следствие потрясения, произведенного рационализмом. Благо и зло, справедливое и несправедливое стали предметом мнения.

Сталкивающиеся мнения претворятся в законы, а законы составят право, так что в итоге одно будет справедливым, а другое — несправедливым.

От нашего автора не ускользнуло, что тогда возникнет большой разброд. Поэтому он хочет возложить на «законодателя, располагающего системой морали, выстроенной в методическом порядке, при помощи строгих дедукций» задачу диктовать практические моральные предписания, причину которых невозможно подробно разъяснить. Какими средствами заставить людей повиноваться им? «Самые сильные из всех моральных средств, по действенности несоизмери-

10 Destutt de Tracy. Éléments d’idéologie, t. IV, p. 456—459.

409

Книга VI. Ограниченная Власть или Власть неограниченная

мые с прочими, — репрессивные законы и их неукоснительное исполнение»11.

Здесь поставлена современная проблема. Коль скоро больше нет права, неприкосновенного в своих основных частях, поддерживаемого верованиями, едиными для всего общества, коль скоро право даже в своих наиболее существенных моральных аспектах может до бесконечности меняться по воле законодателя, не остается иного выбора, кроме дилеммы: либо уродливое хаотическое разрастание его по прихоти суетных интересов и переменчивых мнений, либо его систематическое построение властителем, знающим, чего он хочет, и надолго подчиняющим общество нормам поведения, которые он считает нужным предписать.

Эта дилемма — неизбежное следствие сочетания двух явлений: свободного пересмотра всех первичных понятий, безудержного и бессистемного, и неограниченной законодательной власти.

Право, стоящее над Властью

Скажем прямо: нынешняя волна новых законов не создает права. Эти законы — проявление натиска интересов, прихоти мнений, неистовства страстей. Они смешны в своей беспорядочности, когда измышляются Властью все более широкой, но неуклонно ослабляемой спором различных группировок, и ненавистны в своем несправедливом порядке, когда исходят от Власти, сжатой в один кулак. Уважения к ним добиваются только путем принуждения. Они антиобщественны, потому что основаны на ложной и смертельно опасной концепции общества.

Неправда, что общественный порядок целиком и полностью обеспечивается Властью. Важнейшую часть его составляют верования и нравы. Ни те, ни другие не должны беспрерывно ставиться под сомнение; их относительное постоянство — непременное условие общественного благополучия.

Необходимая сплоченность общества не может быть обеспечена одной только Властью. Нужно, чтобы существовала глубокая общность убеждений, укорененных в общей вере,

11 Idem, p. 454.

410