Литература

Culioli A. Pour une linguistique de l’énonciation. Paris: Ophrys, 1990.

Frege G. Über Sinn und Bedeutung // Zeitschrift für Philosophie und philosophische Kritik. N°100, 1892а. Русск. переводы: Смысл и денотат // Семиотика и информатика. Вып. 8. М.: 1977; О смысле и значении. В кн.: Г. Фреге. Логика и логическая семантика. М.: 2000.

Frege G. Über Begriff und Gegenstand // Vierteljahrsschrift für wissenschaftliche Philosophie, XVI, 1892b. Русск. переводы: Понятие и вещь // Семиотика и информатика. Вып. 10. М.: 1978; О понятии и предмете. В кн.: Г. Фреге. Логика и логическая семантика. М.: 2000.

 

В.П. Руднев

 (Москва, vprudnev@mail.ru)

ОБЩЕНИЕ ТЕЛАМИ В РОМАНЕ АНДРЕЯ ПЛАТОНОВА «ЧЕВЕНГУР»

Шизофреник – это ребенок в матке. Ему хочется жить жизнью эмбриона.             Александр Лоуэн.         

Мы попытаемся показать, что роман «Чевенгур» (Ч) представляет собой шизофренический дискурс.  В Ч актуализируется тема взаимного соединения, прорастания друга в друга  двух тел: «Наставник вспомнил,  где он видел эту тихую горячую тьму: это просто теснота внутри его матери, и  он снова всовывается меж ее расставленных костей, но не может пролезть от своего слишком большого старого роста» (А. Платонов. Чевенгур. М., 1991, с. 68.) Здесь иллюстрируется идея основателя телесно-ориентированной психотерапии Лоуэна, что шизофреник стремится обратно в утробу матери. Вообще секс в «Чевенгуре» это чаще всего символический  инцест, так как почти каждая женщина в «Чевенгуре» это материализованное воспоминание об умершей матери. Впрочем, Фрейд считал, что это имеет место для всех людей. Так Сербинов соединятся со своей возлюбленной, Софьей Александровной на могиле матери. Секс в «Чевенгуре» это чаще всего символический  инцест, так как почти каждая женщина в «Чевенгуре» это материализованное воспоминание об умершей матери. Секс осознается платоновской женщиной как мучение: «Ей Прокофий обещал в дороге супружество, но она, как и ее подруги, мало знала, что это такое, она лишь догадывалась, что ее тело будет мучить один человек вместо многих» (с. 378-379).        

            Зачатие рассматривается тоже как нечто мучительное и тягостное: «…родители зачали их не избытком тела, а совею ночною тоской и            слабостью грустных сил, - это было взаимное забвение двоих спрятавшихся тайно живущих на свете людей» (с. 281). Характерно, что в этом же абзаце говорится о «навеки утраченной теплоте матери» как результате рождения ребенка.

            В сущности, герои Платонова несмотря на их тягу к срастанию тел и душ, несмотря на весь их чевенгурский коммунизм, -  люди чрезвычайно одинокие. Это относится не только к Дванову, но и к его alterego Сербинову, и даже к Чепурному и Копенкину.

В связи с этим может и в каком-то смысле даже должен быть поставлен вопрос о нарциссизме как одной из составляющих характера героев «Чевенгура». Не забудем, что с психоаналитической точки зрения шизофрения - это регрессия к нарциссизму. В романе чрезвычайно часто встречаются такие  понятия, как «скучать» и «скучный», «пустота» «холод» (наряду с теплом,) «одиночество» и «одинокий», «стыд» и «стыдно».

            Это все слова, ключевые для нарциссического расстройства личности, как оно понимается  основоположником современных психоаналитических исследований нарциссизма Хайнцем Кохутом. Как же все-таки понять эту  фигуру симбиотичности в «Чевенгуре»? Здесь нам, возможно, поможет понятие  «ризомы», которые ввели в философский оборот Жиль Делёз и Феликс Гватари: Под ризомой в ботанике понимают корневую систему растений, например, клубень, корни  и т. п. как независимую структуру жизнедеятельности, достаточно автономную, со своим развитием и принципом формирования. <…> Излюбленная модель Делёза и Гватари – ризоматическое функционирование экосистемы «оса – орхидея». Жизненная структура осы отлична от подобной у орхидеи (хотя бы уже потому что оса – насекомое, а             орхидея – растение). Между тем, оса, перенося цветочную пыльцу,   выступает для орхидеи в качестве органа возобновления жизни; воздействие осы на орхидею является, если использовать термин авторов, детерриториализующим, поскольку в одном случае орхидея принадлежит жизненному циклу осы (питание), но в другом – оса выступает в качестве    органа оплодотворения орхидеи и в свою очередь детерриториализируется,    иначе говоря, функционирует как важный элемент жизненной структуры             орхидеи. <…> Ризома есть активность паразитарных преобразований в отдельно взятой экосистеме, т. е. она сама по себе не существует,  ее активность усиливается только в случае преобразования одной жизненной экосистемы в другую или просто-напросто в ее разрушении и гибели (Валерий Подорога. Феноменология тела. М., 1993, с 79-81).

Вот типично ризоматический фрагмент в Ч: «После Прокофия Кирей приник к Груше пониже горла и понюхал оттуда хранящуюся жизнь и слабый запах глубокого тепла.  В любое время         желания счастья Кирей мог и Грушино тепло, и ее скопившееся тело получить внутрь своего туловища и почувствовать затем покой смысла жизни. Кто иной подарил бы ему то, чего не жалела Груша, и что мог пожалеть для нее  Кирей?  Наоборот, его всегда теперь мучила совестливая забота о том, что он недодает Груше пищи и задерживает ее экипировку платьем. Себя Кирей уже не считал дорогим человеком, потому что самые скрытые и нежные части его тела перешли внутрь Груши (с. 389).

         Половой контакт прорисовывается Платоновым как «слабый запах  глубокого тепла», слабый, потому что слабость тела платоновских героев, его неукорененность, получает «нехватку в Другом» (Лакан), только посредством близкого соседства другого тела, тела Другого (или, как говорит Платанов применительно к Кирею, - туловища, отстраняя, «охлаждая» таким образом само понятие тела), как взаимное ризоматическое прорастание тел, обретение «слабого тепла» и «покоя смысла жизни». Покой как разрядка сексуального напряжения у обычного человека для платоновских героев становится «покоем смысла жизни». Шизофреник ищет в сексуальном контакте именно того трансгредиентного, внеположного языку смысла, который он не может получить в других постсемиотических практиках: религиозных или психоделических.      

Лоуэн пишет о своем пациенте-шизофренике: «Питер рассказывал, что сексуальный контакт с его девушкой был единственным теплом, которое он пережил, и что и жизнь без этого не имеет смысла. По-видимому,потребность в телесном контакте была столь сильна, что перекрывала всякие рациональные соображения. Без этого контакта он чувствовал, такую пустоту…» (мной курсивом выделены платоновские ключевые понятии: тепло, смысл, телесность и пустота. – В. Р.) Адександр Лоуэн. Предательство тела. Екатеринбург,1999,с. 34).

            Сексуальный контакт шизофреника это некоторый немой разговор проросших друг в друга совершено по-особому, ризоматически   антиструктурированных тел. Для шизоида половой акт символичен, он этим доказывает себе, что он существует и  что-то значит. Для шизофреника половой акт это нечто вроде разговора по душам, ведь шизофреники (во всяком случае, в остром состоянии) лишены способности разговаривать нормальным человеческим языком с нормальными людьми, в этом трагедия их постсемиотической трансгрессивности. Взаимное прорастание от одиночества в поисках покоя смысла жизни, отсутствие прямых линий, отсутствие структуры,  шизоидной жесткости.

 

 

С.Ю. Семенова

(Москва, nsomin@ipiran.ru)

О ФАЙЛЕ ПАМЯТИ

 

Понятие коммуникации многогранно; здесь речь идет об особом ее аспекте, как принято говорить в лингвистике, периферийном – об общении человека со своим прошлым, когда инструментом общения служит память.

Для автора, после потери мамы, память стала прибежищем, средой обитания, руководством к повседневным поступкам, пространством поиска какой-то новой путеводной нити. Возникла потребность помочь памяти – сделать так, чтобы ушедшее стало некой реальностью – теперь уже всего лишь виртуальной. Воплотить былую жизнь в текст и в электронную форму. Ведь электронный текст, в принципе, обладает способностью к особой жизни, жизни в больших информационных пространствах.

Появились компьютерные записки о жизни семьи, по годам, а иногда, в особо памятных ситуациях, даже по дням. Прошедшее разворачивается с  неожиданной мерой подробности, и каждый штрих, совершенно не замечавшийся, когда ВСЕ были живы, теперь кажется значимым, он несет в себе саму фактуру ушедшего мира. Задумана и ведется хроника семьи с 1978 года – года смерти бабушки, маминой мамы, и до  марта 2004 года – до последнего маминого мига. ("Вторая половина жизни, Как короток к ночи твой путь…").  Хотелось бы, чтобы этот труд стал как можно более глубоким осмыслением конкретной человеческой судьбы, конкретной человеческой личности – и притом в неизбежном контексте исторической российской действительности, слома эпох ("Времена не выбирают,

В них живут и умирают"). Представляется, что мамин опыт в человеческих отношениях, в преодолении болезней, приобретенный весьма дорогой ценой,  мог бы быть полезен ныне живущим.

Пришло осознание безвозвратной гибели языка ушедшего человека и всего целостного языка семьи (так сказать, идиолекта семьи). Появилась тяга запечатлеть по памяти отзвучавшую речь. Возник список (компьютерный файл) семейных высказываний. Этот файл, фактически словарь ушедшей жизни, стал активно вестись в 2006 году – через два года после трагического события (первые месяцы был "ступор" на слова). Сейчас в файле более 4,5 тысяч записей. Есть некоторое количество повторов; повторы не уничтожаются, они служат косвенным доказательством достоверности текста. Есть повторы фраз с измененным порядком слов – некоторые высказывания звучали в семье не однажды, и синтаксис мог немного варьироваться. Записи не сортируются по алфавиту, идут в порядке вспоминания; файл стал протоколом потока памяти.

Вначале было желание запечатлеть только сладостные игровые моменты  – домашние каламбуры, прозвища, междометия, обороты речи, нарочитые фонетические искажения. Затем файл стал пополняться серьезными характерными  репликами и суждениями, произнесенными в далеко не игровой обстановке. В файл внесен и  некоторый общий языковой материал, звучавший в семье (реально цитированные пословицы, стихотворные и песенные строчки, крылатые выражения, типа "температура, средняя по больнице"). Сейчас в файл заносится всё то высказанное, для чего у автора в памяти есть звуковой образ – в голосах, в интонациях, и зрительный образ ситуаций говорения.

 Если собранное пытаться делить по жанрам, то из предельно серьезных высказываний можно назвать мамины

- ЗАВЕТЫ, их как раз мало, к сожалению: "Я, конечно, ещё поживу, но если    вдруг ЧТО, ты должна понимать, что я всё-таки очень больна…",

- комментарии по поводу неизбежного: "Чем ближе, тем страшней…", "Бойся - не бойся, а… естественный процесс…", "Уходят старики…", "Поверх земли никто не останется", "Как я завидую молодым, им жить!",

- медицинское: "Ты как? – Голова закружилась…", "Ты как? – Сегодня буря!  [геомагнитная]", "В глазах темно…",

- социальное: "Как мы ещё живы?!", "Мы – песчинки в этом мире!".

Из печально-повседневного

- комментарии: "Садик наш на самообслуживании", "Кормлю-кормлю, и не в коня корм, вы только худеете", "Живем, как на погранзаставе!", "Полное отсутствие всякого присутствия!", "Я опытная больная!",

- без вины покаяния: "Я себя преступником чувствую, ты работаешь, а я отдыхаю…",

- упреки: "Всё отвлекаешься, когда же будешь привлекаться?!",

- указания: "Всё только с утра надо делать! Потом уже нет сил!", "Смотрите, не голодайте!",

- опасения: "Вот так какая эвакуация, мы не справимся!,"

- утешения: "Все люди болеют - и поправляются!".

Из полушутливого

- экспромтные бытовые номинации: "ложка вареньевая", "храм "Дворец   Советов", "черника-форте, черника-пьяно",

- наставления: "Старайся всё делать хорошо, а плохо само получится!",

            - признания: "Я, грешница, люблю конфетки!",

- реплики автора, говоренные в невозвратном душевном комфорте: "И в  кого я в тебя такой влюбленный?!",

 - колоритные реплики знакомых: "Дибазол вцепляется в хвост вирусу", "Симфония [по радио]? Выключай!", "Как живешь, Костя? – Лучше Ленина, лучше Сталина! – Чем же лучше, Костя? – Так я же живой!".

 

Собираются в файл и высказывания маминых родителей, трепетно цитировавшиеся ею. Любимые пословицы бабушки, речевые обороты, городской фольклор Москвы середины века, фольклор войны: "Граждане, не стойте у порога, Граждане, воздушная тревога!". Связь поколений… 

            Для оставшихся членов семьи файл действительно стал виртуальной реальностью, средой погружения; высказывания кажутся не читаемыми, а звучащими. Происходит переосмысление ушедшей жизни, масштабнее и глубже видится ушедшая личность. Раскрывается многое недосказанное, оставленное на несбывшееся "потом". Видится мера познанных страданий, мужество и уникальный личностный свет.

            Несмотря на драматизм судьбы, львиная часть собранного оказалась всё же шутливой, игровой. В душевном уюте обыгрывалось многое; неистощимая языковая игра видится сейчас одним из доказательств семейного счастья. Попытка воссоздать языковой портрет подаренного мамой счастья есть на сайте Диалога'2006; здесь поэтому уместно упомянуть лишь некоторые штрихи. Например, комично "пристегивались" к домашним ситуациям идеологические клише разных прожитых эпох: "ЧеКа не дремлет", "Подпольный обком действует", "Бурные, продолжительные аплодисменты", "техническое творчество масс", "Зато демократия!". Блаженством  были фонетические игры, с утрированием интонации: "В такую пого-о-оду хороший хозя-а-а-аин…", с искажением и утрированием звуков: "квасный" [красный], "сЬвИжи мне…" [свяжи], "живем, как в ЕвропЭ!", с имитацией северного говора "кОбак" [кабачок], с пародированием словообразовательных элементов других языков: "Что твори-дзе!", "Что твори-Цзе-Дун!", "плюшкявичус" [плюшка]. Другие комические номинации: "колбаса из полихлорвинила", "молоко козлиное". Возвращения от переносного к буквальному: консервный ключ "буксует, как школьная реформа", сапоги "подмокли, как репутация". Звуковые подражания: "дряники" (невкусные пряники), "Скандализа Райс" (про одну знакомую), "суп-ботвинник - Михал Моисеич", цитирование классиков: "Здесь такой сквозник-дмухановский, тебя продует!". И так далее.  Подробное описание отзвучавшего комического могло бы стать отдельной темой. А мир внутрисемейных слов должен остаться за кадром.   

            Тогда, синхронно Жизни, автор в привычке к лингвистическим упражнениям иногда задавал себе вопрос, а какова общая семантика семейной языковой игры и какова её иллокутивная функция. Сознание уклонялось от внятного ответа. Ответ пришел ПОСЛЕ. Главным образом, языковая игра была подсознательным средством притормозить "естественный процесс". ВСЕ были живы, и языковая игра была гимном этому положению вещей. 

 

 

М.А. Сивенкова

(Минск, maria.sivenkova@tut.by)

«ПОЙМИТЕ МЕНЯ ПРАВИЛЬНО», «I JUST WANT TO BE CLEAR»:

МЕТАКОММУНИКАТИВНЫЕ ХОДЫ ПОНИМАНИЯ В ДИАЛОГЕ (на материале русского и английского языков)

 

Полное понимание между говорящим и слушающим в диалоге – идеал, к которому в норме стремятся коммуниканты, а степень понимания – один из важнейших показателей успешности общения, нуждающийся в постоянном контроле со стороны собеседников. В этой связи закономерна востребованность в диалоге обширного пласта метакоммуникативных ходов, в которых эксплицируется идея (не)понимания, направленных на заблаговременное обеспечение понимания, его проверку в ходе диалога, демонстрацию понимания и призывы к нему, устранение возникшего непонимания и т.д. Ср.:

– Да я уж сто раз говорила! Но он не хочет понять... И что мне прикажете делать?

– Лиза, я все понимаю, но не принимайте от него цветы, не вступайте с ним в разговоры... Он, как безумно влюбленный, каждое, даже равнодушное, слово толкует в свою пользу... Я вас ни в чем не виню... поймите меня правильно, но посудите сами – разве матери может понравиться подобный роман?

– Нет никакого романа! Нет, понимаете? И не будет! (Е.Вильмонт. Проверим на вшивость господина адвоката).

Разнообразие таких метакоммуникативных ходов, отражающее объективные сложности, которые собеседникам приходится преодолевать в межличностном общении, позволяет выявить ряд параметров для их классификации, к наиболее хорошо изученным среди которых, по-видимому, следует отнести объект (не)понимания (так, в лингвистической литературе предлагаются типологии коммуникативных неудач разной степени детализации, в которых учитываются всевозможные языковые и речевые источники непонимания в диалоге – см., например, [1; 2]). Возможен также анализ исследуемых метакоммуникативных ходов с точки зрения их речеактовой структуры, коммуникативных стратегий, реализуемых с их помощью, направленности таких ходов в диалоге, участника речевого взаимодействия, инициирующего метакоммуникативный ход понимания и др. В данной работе мы сосредоточимся на некоторых межкультурных различиях, выявляемых при анализе англоязычных и русскоязычных призывов к пониманию. Ср.:

Кудимов. Я очень сожалею, но мне действительно пора.

Нина. Нет, ты останешься.

Кудимов. Пойми меня правильно. У тебя каприз, а я дал себе слово...

                                                                                            (А.Вампилов. Старший сын);

“Let’s understand each other,” she said. “I’m not this much of a pushover. I don’t go for hall bedroom romance. <…>.”

“Will you have a drink before you go?” (R.Chandler. Farewell, My Lovely).

            Как показал анализ фактического материала^[37], англоязычные призывы к пониманию являются менее частотной разновидностью метакоммуникативных ходов понимания в сравнении с их русскоязычными коррелятами. Так, исследуемые англоязычные ходы составляют лишь 6% всего корпуса англоязычных контекстов понимания, тогда как соответствующие русскоязычные – 15 %.

            Кроме того, на нашем материале, в русскоязычной и англоязычной речевой культурах предпочтение отдается разным подтипам призывов к пониманию. Так, основная часть (90%) исследуемых русскоязычных метакоммуникативных ходов представлена императивными конструкциями вида Пойми(те) меня (правильно), в которых ответственность за процесс понимания полностью возлагается на адресата и не содержится попыток смягчения исследуемого хода. В то же время соответствующие англоязычные корреляты You must (try to) understand…, Understand (me), Don't misunderstand me, etc. зачастую (30% примеров) содержат попытки смягчения импозитивного воздействия на адресата (Please try to understand, I think you must understand that…, I hope you understand that…, You'd better understand one thing, etc.), составляя лишь половину нашей выборки англоязычных призывов к пониманию. При этом другая половина англоязычного корпуса представлена призывами к пониманию, в которых говорящий берет на себя ответственность за обеспечение понимания со стороны слушающего (I just want to be clear, I want to make it clear, I may as well make it clear, I want everybody to be clear, To be clear, I must ask you to understand clearly that…, I want to be sure you understand that, I want one thing clear…, I'd like to clear up one or two little matters with you, Let me make one thing clear, etc.), а также призывами, в которых говорящий и слушающий разделяют ответственность за процесс понимания (We'd better understand each other, Just so we understand each other, Let’s understand each other, Let us be clear, Let's make/get one thing clear, We may as well clear up a few things, etc.). Из анализа приведенных примеров видно, что соответствующие англоязычные реплики демонстрируют бóльшее разнообразие и меньшую степень клишированности по сравнению с их русскоязычными коррелятами.

            Обращает на себя внимание также относительно высокая частотность модальных глаголов со значением долженствования must, have to, востребованных в 20% англоязычных призывов к пониманию (You mustunderstand, You have to understand that…) на фоне единичных примеров такого типа в русскоязычной выборке (Вы должны меня понять). При этом, как показывает анализ соответствующих коммуникативных контекстов на английском языке, понимание ситуаций, в которых говорящий применяет такой модальный глагол, зачастую является важным для адресата (что объясняет, на наш взгляд, относительно автономный статус таких призывов к пониманию в отличие от русскоязычных реплик типа Пойми(те) меня, которые зачастую встраиваются в высказывание на правах десемантизированного усилителя его иллокутивной силы, ср., например, Да пойми ты меня, разве можно все принимать так близко к сердцу! = Я тебя очень прошу не принимать все так близко к сердцу). Ср.:

“You must understand,” Connor said, “there is a shadow world — here in Los Angeles, in Honolulu, in New York. Most of the time you're never aware of it. We live in our regular American world, walking on our American streets, and we never notice that right alongside our world is a second world <…>.” (M.Crichton. Rising Sun);

В то же время во многих исследуемых русскоязычных диалогических контекстах реплики − призывы к пониманию представляют собой один из вариантов вспомогательных ходов, реализуемых говорящим в рамках стратегии убеждения адресата в собственной правоте наряду с призывами к доверию, мотивировкой собственной точки зрения и другими усилительными ходами. Ср.:

«Поверь мне, ничего слаще в жизни нет, и чтобы это испытать, стоит и жить и есть... Вообще, пойми, дурья башка, в жизни много радостей и без осиной талии. А у тебя она будет, говорю тебе, только надо выздороветь, ты больна» (Е.Вильмонт. Нашла себе блондина!).

            Таким образом, выявленные межкультурные различия касаются частотности исследуемых ходов, особенностей их поверхностной структуры, а также востребованности той или иной разновидности призыва к пониманию в русскоязычном и англоязычном корпусах диалогических контекстов понимания. На наш взгляд, данные различия свидетельствуют о специфике отношения носителей русскоязычной и англоязычной речевой культур к исследуемым речевым действиям: если первые относительно легко и экономно призывают слушающего к пониманию, перекладывая бремя ответственности за его достижение на адресата, то вторые «резервируют» такие коммуникативные ходы для более значимых ситуаций, интерпретируя понимание как совместную деятельность говорящего и слушающего.