350 Нюшка в зеленой исстиранной кофте с таким же вы-

линявшим бархатным вишневым воротником, в черном

переднике поверх белесой юбки, повязанная голубым плат-

ком с торчащими за спиной заяшными ушами, босая,

стиснув крепко в ручонках коробку, завернутую в белую

бумагу, металась по мостовой от панели до панели с

криком из последнего крика, ни за что не поддаваясь

милиционеру в защитной куртке, который с необыкновен-

ным добродушием, смешно ощериваясь — смешно ведь,

такая крохотная чудная девчонка! — гонялся за ней и

никак не мог изловить.

А Нюшка ничего не видела: ни этой улыбки, ни смешно

растопыренных, ловящих, как в игру играя, рук, — Нюшка,

ведь она верила еще в сказки и в игры верила — в

кошки-мышки! — металась, как металось в мольбе о

пощаде ее маленькое, вежи гнутое прямо по-живому сердце,

металась от Яги или от разбойников или от кошки и на

крик кричала —

этот крик — детский, которого нельзя человеку

слышать безнаказно, и если нет никаких возмез-

дий и сама вековая мудрость о карающем роке

вздор, я говорю: этот крик — это бешеный со-

бачий яд, который взбесит и самое крепкое че-

ловечье мясо — слышите! — завтра же загрызет

от смертельной тоски землю.

— Оставь ее! оставь! — слышались голоса остановив-

шихся прохожих, которые, за кругом стоя, следили за

всей этой сказочной и такой правдашной игрой.

И на лицах не было никакого удовольствия, что вот

случилось-таки то, что случается только в тех страшных

сказках, которые любила эта несчастная девчонка, и что

очень смешно, что большой взрослый человек не может

поймать такую маленькую, как мышка, девчонку с голу-

быми заяшными ушами.

И не поймал бы, будь у Нюшки «ворота» — ведь это

игра в кошки-мышки! — но еще двое в черном пересекли

от Невского дорогу —

— попалась!

351 И с той же улыбкой и совсем не злою поймали дев-

чонку.

— Дяденька! дяденька, отпусти! — зазвенело всем

звоном и далеко туда — за Фонтанку — за Неву, и туда —

за дома, колокольни, трубы.

Я пересек всю эту гоньбу и, выйдя из круга, пошел

своею дорогой, не помню, за какой-то добычей, и прохожие

тронулись по своим делам — за какой-то добычей.

Но я никак не мог забыть и не могу забыть и, не

забуду до смерти, я сохраню с любимою музыкой и этот

детский крик: от него никуда не уйти и никаким благо-

вестным колоколом не заглушишь!

*

Вечером в тот день, присев к столу, я случайно заглянул

в окно:

среди панельной свори стояла Нюшка, в руках

коробка в белой бумаге, и что-то очень такое,

как сказку, рассказывала она другим Нюшкам

постарше.

А я-то думал — —

Вот тебе, и на всю жизнь!

Или есть еще что-то, что сильнее всяких страхов?

Или как и мне, как тем прохожим, и ей надо как-нибудь

перебыть жестокий неизбежный день? ПЕРЕД ШАПОШНЫМ РАЗБОРОМ

I

С начала лета мы на новой квартире — на Троицкой.

И низко и вода есть и электричество горит.

Как-то ехал я по железной дороге, на остановке хочу

выйти из вагона, а никак не выйти — народу набилось

в проходе и дверь загородили. Прошу пропустить, а какой-

то: «это, говорит, вам не старый режим, товарищ, полезайте

в окно!» Я покорно полез — — А тут — наоборот! —

а я уж и не могу, я не могу освоиться после Васильевского

острова и вдруг схватываюсь: бутылки не наполнены!

Боюсь проливать воду, дрожу над каждой каплей.

А вода идет и электричество горит — —

Освобожденный от «водяной повинности» и выпущен-

ный из тьмы на свет, я начал писать, и опять мне сны

снятся.

— — слышу звонок, окликнула С. П. Она говорит:

«звонят!» И опять звонок. И еще раз. И слышу

голос: «Тут спит черт Копицын!» И это такой

был голос — от стены — из стены. И в ужасе

я открыл глаза.

II

А что я подумал: может быть, иначе и невозможно?

Нельзя, невозможно, чтобы человеческая косная природа

«двигалась» по-другому! Инквизиция — огнем, государ-

ство — законом, революция — декретом. Надо встряхнуть

с корня до макушки — и пустить «на новую жизнь». Я

не знаю, хорошо это или дурно, знаю, что это надо, и

что для живого человека это очень тяжело.

12 Взвихрённая Русь 353 — — когда я выпускал молочницу (она носит к

нам молоко на обмен и, конечно, «из-под полы»),

вижу, мальчик: одна рука длинная до полу, другая

маленькая и весь он какой-то гадкий.

«Откуда ты, — говорю, — появился?»

«А я, — говорит, — всегда между дверями живу

в кухне!»

III

Вот и вода есть и свет. А мне кажется, что я уж не

выдержу — я совсем обескровленный! И если держусь

на ногах, когда весь валюсь, то лишь упорством — упором,

только духом, как безголосый могу говорить отчетливо и

громко только из какой-то внутренней силы. Иногда меня

подвозят на извозчике, но это всегда очень неудобно:

совестно — ездить, когда все пешком!

— — сидим в моей комнате у стола: я, С. П. и

мой брат Сергей. Ночь. С улицы вызывают из

каждого дома и тут же расстреливают. Сейчас

дойдет очередь до нашего дома. Чей-то голос

называет (слышу ясно): «209-69». (Это № нашего

телефона). И я выхожу — через окно, но ни-

сколько не подымаясь, а как бы через стеклян-

ную дверь. Дорогой обернулся — вижу: у стола

С. П. и Сергей. И я поклонился им (а они не

видят!) и пошел. Под аркой, где освещено лам-

почкой, сидит солдат. Он что-то бормочет — и

я понимаю: я должен присесть, чтобы с меня

сняли фотографическую карточку. И чувствую,

что это не к добру: и никакая тут карточка, а

просто меня расстреляют. И ясно вижу, — еще

солдат светит красным, он негр — и объяснять

ему бесполезно, все равно, ничего не поймет!

*

В продовольственную лавку привезли воз с яблоками.

Когда вносили в лавку, один мешок разорвался и яблоки

посыпались на мостовую. Откуда ни возьмись мальчишки

и прямо на яблоки: кто сколько ухватит, того и счастье!

354 За большими полезли и маленькие.

Тут пущены были в ход вожжи. Мальчишки завизжали

да кто куда — все разбежались. А одному голопузу (не

понимает!): нагнулся он за яблоком, протянул ручонку,

ловит — а извозчик мешок нес, да сапожищем ему прямо

на руку. Тот так и закатился!

— Что ты это делаешь?!

— А чего под ноги путается?

IV

Приходил С. М. Алянский с рассказом о Уэлсе: как

Уэлса чествовали в «Доме Искусств» —

«ели телятину с шоколадом».

— Уэлс шоколаду не ел! — сказал Алянский.

А вечером разбирали, что написал Уэлс в альбом Алян-

скому по-английски.

— Какая мудрость в каждой строке! — заметил Соломон

Каплун (Сумский). (Соломон Каплун наш сосед и посто-

янно у нас, много мы вместе в альбомы писали и за себя

и за других на всех языках!)

— — я подымался от Варварских ворот, от ча-

совни Боголюбской к Ильинским воротам — толь-

ко подъем куда выше! — очень трудно. А когда

я поднялся, вижу, нахожусь за Курским вокзалом

у Андрониева монастыря.

H. М. Волковыский и Б. О. Харитон командуют:

кому выступать. И моя скоро очередь, да не

хочется мне идти. И мы уж в каком-то загоне:

ждем в баню.

«Все равно, прочитать надо!» — говорит Волко-

выский.

«Да что читать-то?»

«Ну, что попадется».

А я думаю: «заставят меня читать Немировича-

Данченко или что-нибудь о мужиках — —!»

И входим через потайную дверь в нашу новую

квартиру. Очень высоко, на самом верху. Во

дворе сложены ящики и угольщики разгружают

подводы с яблоками. У нас одно окно.

355 Ночь. Какой-то залез в окно — да это тот, кого

я встретил, когда подымался от Варварских ворот,

я узнаю его. И я схватил его — и в окно. И

вдруг стало жалко: конец!

*

Ясное утро — так только бывает осенью ясно. Из

противоположного дома вынесли гроб — деревянный не-

крашеный — поставили гроб на дроги. Лошадь рыжая.

Только священник серебряный в серебряной митре.

Кого это?

Старуха плачет.

Лития — «вечная память!»

Возница мальчишка сел на дроги и повезли.

И ладан проник ко мне через окно.

V

Потерял мундштук — ни купить! ни достать!

Упала лампа и разбилось стекло — не знаю, что и

делать!

Лопнул горшок из-под каши — где такой добудешь?

— — в Москве, пробрался в театр. Тут и Борисяк,

Есенин, Якулов и З. Г. Гринберг. Я взял стакан

воды и полил Гринберга — весь стакан! И по-

думал: «зачем же это я сделал?» А он ничего,

молча встал и вышел, и вижу, возвращается с

матерью, знакомит меня. И мне очень неловко.

И понимаю, это вовсе не Гринберг, а Вик. А.

Залкинд. И я спустился в глубокое подземелье.

Прохожу по коридорам к залу: там будет концерт!

Но музыки нет: сидит один Пильняк и уписывает

такую вот краюху черного хлеба. Я приоткрыл

дверь. (Я стою очень низко, пол мне по шею,

но вижу не только ноги, а и весь театр!) Играют

такую пьесу: «как А. женится на своей дочери».

Дочь играет актриса, а он сам себя.

VI

Заходил после обеда Евг. Замятин: принес мне свой

старый мундштук. Ну, теперь покурим! А то никак не

356 выходит: трубку не умею, а крученые — без мундштука

невозможно.

Не могу никак вспомнить сна и только вспоминаю:

дорожка очень зеленая.

VII

Наступил новый год — 1921-й — четвертый революции!

Я вспоминаю эти годы — горячо прожитые, а по чувству

исключительные. Слышу, звонит колокол в Казанском —

мы пробираемся через сугробы в Дом Литераторов встре-

чать новый год.

VIII

Кронштадтское восстание. — Речь Ленина о «нэпе» —

«Мюр и Мерилиз!»

*

Я медленно иду — — мимо проходят и говорят:

— — послезавтра ждут кризиса: у нее тиф. Конечно

в дороге захворала: 45 дней из Крыма ехали! по дороге

девочку 8-ми лет похоронила —

— — —

— — конечно, из Отдела Управления вам дадут бу-

мажку, но ботинки в Петрокоммуне вы не получите.

Получают ботинки не только они сами, но их жены и

дети, их матери, их бабушки и даже их прабабушки. А

тут служишь с утра до ночи, и все равно никогда не получишь —

— — —

— — — нельзя же всех расстрелять! ОГНЕННАЯ РОССИЯ

— памяти Достоевского —

Достоевский — это Россия.

И нет России без Достоевского.

И в последний страшный час, — если суждено такому

страшному часу, — в внезапную последнюю минуту на

последний зов и суд — кому же? — только он, только

он один выйдет за Россию, станет один, скажет один за

всех — мучающихся, страждущих, смрадно-грешных, но

«младенчески любящих» — за Россию бунтующую, отча-

янную и несчастную (ведь разве бунтующий может быть

счастлив!), за «убивца» — за весь русский народ.

— Суди нас, — скажет судии, — если можешь и

смеешь.

И из впалых, испепеленных болью глаз, как искра,

блеснет огонь.

Какое изгвождениое сердце — ни одно человеческое

сердце не билось так странно и часто, безудержно и

исступленно —

«и чем тише был месяц — огромный круглый

меднокрасный месяц глядел прямо в окно — тем

сильнее стукало сердце и даже больно станови-

лось».

*

Кто, откуда пришел он?

Пройдя какие квадриллионы пространств — отблеск и

отвей какого страшного премудрого духа, пустынного ог-

ненного духа-искусителя, держащего ключи от человечес-

кого счастья.

И куда?

На какую Голгофу — без срока —