347 Сердце забилось со всей землею — с сердцем лесов, полей

и гор — зверя, рыб и птиц —

чувство необычайное, острейшее пронзило все

мое существо.

И это чувство раскололо дни.

Я что-то понял и человека благословил с его дерзающей

мечтой.

*

Шел я на Васильевском по Большому Проспекту, нес

тяжесть — гниль мороженую мокрую себе в корм: капусту

или еще какую помойную погань — драгоценность боль-

шую!

День несолнечный пасмурьем успокаивал мои слепые

глаза, и на душе теплилось кротко.

Не глядя, шел я привычно.

И вдруг визг отдираемых досок ударил меня —

доламывали последний забор!

И я сразу все увидел, весь Большой Проспект и так

далеко — до самого моря.

И не узнал —

Я не узнал привычную дорогу — широкая открылась

моим глазам воля.

Это заборы, которые теснили улицу, — не было больше

заборов! садами шла моя дорога.

Это моя мечта расцвела въявь садами.

Я помню, ощеренные, с прогнившими досками

заборы — — забор и под забором упавшего

человека, когда все двери перед тобой захлопну-

лись, а калитки и ворота под замком заперты

крепко;

и эти проклятые стены, отгораживающие человека

от человека — самодовольные свиные хари, вы-

глядывающие из-за заборов на твою беду и от-

чаяние;

проклятия твоего бессильного сердца;

и тупая покорность.

Я видел дальше — за море — за моря —

И в моем сердце вскипали слова: они были резче пил

и тяжче молота — могли бы согнуть и железные прутья,

348 разломать и чугунные ограды железного человеческого

сердца.

И больше не чувствуя тяжести, шел я легко садами.

Так бы прошел всю землю — все земли от моря до

моря —

И другие слова подымались от сердца —

— благословенные —

благословляющие мечту человека.

IV

ПАНЕЛЬНАЯ СВОРЬ

Жил я всегда на самом на верху: видишь с голубятной

высоты своей двор и что там, на дворе, громоздь и скрыть

петербургских дворов, но чаще — высота такая подне-

бесная, что ничего уж не видно, никакого двора — ни-

чего-то вниз, а только — прямо в лицо — косматые

дымящие трубы да небо да звезды —

Звезды — —

и звезда с звездою говорит —

Я только теперь это до боли понял, когда больше не

вижу ни неба, ни звезд.

А случается подняться к соседу — и всего-то этажом

выше — и всё по-другому, и сам я как-то переменяюсь,

и без крыльев несешься —

«Мучной лабаз — Варгунин — торговый дом стиль —

мебель заграничных фабрик» — все это мимо — выше —

и звезда с звездою говорит —

Я больше не вижу ни неба, ни звезд, как давно уж

не присяду к столу в ясный час утра, когда мысли как

огоньки, а душа горяча.

Выгнанный на улицу, с утра на ногах, с мешком в

руке я куда-то иду весь пылающий, с сердцем, как огонь,

иду — —

И так всякий день.

349 На работу? — не-ет! какая это работа, нет! а только

затем, чтобы как-нибудь перебыть день и иметь хоть один-

единственный свободный час, присесть к столу, но уж

погасшим, с тупым проклятием этой судьбе или хуже, с

покорством одолеваемого усталью человека —

еще человека —

у которого пробивается струнящийся свинячий

хвост.

Но она же, жестокая моя судьба, которая выгнала меня

на улицу и вконец обескровила и изморозила до кости,

и как-то случаем загромоздила домами небо и звезды, она

же открыла передо мной окно на улицу.

Я вижу, как по Невскому бегут, как мушки, — это

беспощадный день ожесточенного от голода и гнета Пе-

тербурга с одной упорной навязчивой мыслью схватить,

перешагнув всякое «нельзя», какую-нибудь съедобную

дрянь, чтобы как-нибудь перебыть день, — и разрезая

мушиный бег, со свистом одинокие несутся автомоби-

ли — столько не сгорит керосина или бензина, сколько

ненависти и проклятия в этой подхлестываемой бедой

шарахающейся отчаянной, преступной нищете — а тут

прямо под моим окном выползает ничем не истребимая

панельная сворь, грохочут наглые грузовики в кожаных

лоснящихся куртках и не спеша уверенно подъезжают

нагруженные мешками подводы, их ломовые рожи, осы-

панные мукой, подергивают вожжами.

*

Случилось то, чего так боялась Нюшка, слушая сказки

старухи Мыслевны, даже думать боялась, что и с ней

такое может случиться, как в сказках, когда Баба-Яга

гонялась, настигала и ловила, чтобы «на косточках пова-

ляться».

И все это случилось в ранний час утра, когда я с

тупым покорством судьбе, немилостивой и такой щед-

рой — ну, разве это не щедрость! выходил на улицу весь

горящий с открытыми глазами и рвущимся переполненным

сердцем.

В один миг я все увидел — а это и длилось один миг —

и сразу попав в теснейший круг, различил все до мелочей

мельчайших.