339 А главное, то обстоятельство, что откуда р. Мог знать,

что гр. Макеев, швейцар, жил «с огородничехой Татьяной

и у него был сын Колька»? Слушайте! спросите у этого

идиота Р., где он выкопал такую чушь: огородов и близко

тогда не было! Да и жил он не с «Татьяной», а с верхней

кухаркой Авдотьей, без всякого сына.

Скажите, товарищи, неужели ваша редакция нуждается

только заполнением страниц журнала такими халтурными

лживыми бессодержательными статьями: написано — «под

Рождество», а одного слова нет про него! Стыдно таких

писателей допускать с статьями в журнал! Неужели лучше

нет? Злоба просто берет, когда прочитаешь такую статью.

Знайте, что с описанного дома Комаровки со мною

вместе вышло много очень известных советских и пар-

тийных работников, коих увидя, дам им прочесть эту

винигредную ерунду.

Подло такую ложь писать!

Член РКП, П. гор. б. №.... Народный судья 7-го отд.

I город, района (Невский...) ШУМЫ ГОРОДА

I

ЗВЕЗДЫ

Знаете, на Васильевском есть такой дом серый, тесный,

изъеденный жильем, а во дворе направо и налево хло-

пающие, визгливые двери и полутемные скользкие лест-

ницы — идешь и прилипаешь.

И всякий день по такой лестнице Вера в училище

ходит, разнося на ногах лестничную склизь и погань.

И не знаю, зачем эта липкая погань, спертое

тесное жилье, когда так широко ходят по чистому

небу чистые звезды, и по нашей же суровой земле

прозрачные текут ручьи —

зачем эти нечистые, серые от паутины редкие

лестничные окна, просаленные железные пери-

ла — —

знаю, и золоченые перила и мраморные ступени

не отведут от обреченной души тернистого ее

пути: вся изобьется, изноет и у самых прозрачных

источников и даже там на звездном чистейшем

просторе —

но я никогда не мог примириться и с этой нашей

гложущей болью липких лестниц и железных

перил, за которые хватается рука, когда от от-

чаяния подкашиваются ноги —

и также знаю, будь мои слова огнем — огнее

огня, мои слова не прожгут сурового человечес-

кого сердца —

но я ничего не могу поделать с моим сердцем,

которое захлебывается от этой гложущей боли.

Мы по той же лестнице жили, где Вера и ее мать

Ольга Ивановна.

341 И как, бывало, встречу, просто пропал бы куда, просто

сквозь землю провалился бы — помочь-то ведь я ничем

не мог!

И там, на верхотуре нашей, куда и вода не подымалась

и только ветер ходит, суровою ночью, когда выйдут звезды,

звездам шепчу под проволочный гуд через рамы —

— звезды, прекрасные мои звезды! —

А должно быть и там, под нами, в такой же холодной

тесноте, уложив Веру, Ольга Ивановна, изверившаяся во

всякие обещания, и в ужасе, что за ночью наступит опять

утро — новый день, требовательный и неумолимый, по-

правляя занавеску у окна, от которого несет такой холод,

то же самое шепчет под проволочный гуд к звездам —

Но ей еще нестерпимей.

Отойдет, присядет к столику, а похолодевшая рука ее

тянется: там, в самом углу, к стене, за коробочками есть

пузырек точно с кофеем, нет, это не кофий, это такое

лекарство, такое черное, как кофий, от которого навек

заснешь.

Ольга Ивановна не одна, с ней Вера. Если бы была

она одна, ну как-нибудь и из последних до последнего

дотерпела бы и потом вот как лошади падают —

ей и сена тычут, да что уж сено — «Благодарю

тебя, Господи, наконец-то!» — трамвай идет, а

она мордой как раз на рельсы, — галдят, пону-

кают, оттаскивают, — как дохлая, только вздра-

гивает, — кто-то сапогом в живот ткнул, а уж

ей все равно: сейчас — конец!

Да, если бы Ольга Ивановна одна была!

И Вере лучше будет —

А то нет никому до нее дела: говорят, «не сирота, не

беспризорная, мать у нее есть». А что мать, если совсем

из сил выбилась!

Да, Вере лучше будет. А так и себя и ее измучает. А

без матери не оставят.

Или так надо, и иначе нельзя на белом свете? У всякого

свое — свои заботы. И надо так, чтобы очень уж в глаза

бросилось и только тогда — и разве Вере теперь хорошо?