28 Перед ужином слушали пение: Леонид Добронравов

поет вроде как Шаляпин, и как возьмется за Хованщину

либо за Бориса, век бы слушал — вся она туг Русь с

московским Кремлем и пустыней огненной.

А по Борисе сели за ужин.

До Рождества еще убили Распутина — больше месяца,

а память о нем все еще занимала новостью. Одни его

звали ласково, как несчастного, Гришей, другие строго —

Григорием, а третьи и особенно те, кто при жизни подлипал

и подхалимил, бранно — Гришкой.

— Гришка. Одна нога во дворце, другая в церкви.

— Правил Россией хам, сапоги бутылками в ботиках,

а вокруг шайка шарлатанов и безответственных прохо-

димцев.

— Для Распутина Россия — село Покровское.

И так и этак шпыняли покойника.

От Распутина прямой ход к Царскому.

И за вкусной Чесноковской колбасой повторялось вся-

кое — и о измене, о радиотелеграфе — «прямой провод

из Царского в германскую ставку» — и о министре

Протопопове, в которого вселился дух Распутина, и о

великосветском заговоре.

Протопопица Пирамидова утверждала, что мы накануне

дворцового переворота.

Приятель с шлиссельбургского тракта вывел к настоя-

щему: он рассказал, как на заводе у них пулеметы по-

ставлены, а на Голодае сарты под замком держутся для

усмирения.

— 14-го февраля наши все пойдут.

Так от Распутина через Царское и измену к 14-му

февралю, ко «всеобщему восстанию», от колбасы до торта

ивановского и доелись.

Тут самовар подали.

Именинник, хлопотавший за улейном вместе с матушкой,

присел к самовару.

— А вот какое есть пророчество, — провещался име-

нинник, — говорят, будто Гриша сказал царю: «когда

меня не будет, все вы распылитесь!» Стало быть, раз

14-го февраля всеобщее восстание и пулеметы... — и

хлебнув горячего чаю... язык у него запал.

29 VIII

ВЕЛИКАЯ ТОЩЕТА

В Прощенный день пришла Акумовна и прямо бухну-

лась в ноги.

На Акумовне черный ватошный апостольник и вся она

черная.

— Бог простит, Акумовна.

Прежнее время присаживалась старуха к столу и за

чаем начинались разговоры о житье-бытье, и прошлом, и

теперешнем, и как Акумовна по весне в Петербург за

«старшину» ездила, мальчика привозила — «мозг у него

взбунтовавши», и как в деревне все-то до щепочки по-

вынуто и больше житья нет — «солдат поставили!» —

и о безумной генеральше, хозяйке, под замком у которой

голодом высиживает Акумовна по целым суткам, о со-

седских угловых барышнях из чайной, и о их легкой

жизни с «ханжой» и смертью собачьей, и о бдящем

«старшем» Иване Федоровиче, и о швейцаре Алексее, о

всех делах темных и делах бедовых, о случаях и напастях

Буркова дома — всего Петербурга.

— Бог простит, Акумовна, Бог простит.

Поднялась старуха, растопырила по-лягушачьи черные

костлявые пальцы, по-птичьему разинулась.

— Ой, что будет-то, Господи, что будет-то!

И как стала, так и стояла черная — может, в последний

раз? — И рот ее полый (десной ест!) разевался по-пти-

чьему, а пальцы по-лягушачьи растопыривались.

Двенадцать лет назад, 9-го января, «когда дворники на

Невском сметали с тротуара человечьи мозги с кровью»,

беда пронеслась, цела и невредима осталась Акумовна

доживать свой век, но то, что произойдет послезавтра —

— 14-го все до единого пойдут.

— Куда же пойдут?

— В казенное... в это... — Акумовна еще больше ра-

зинулась, и в горле ее пересмякло, — а не 14-го, так на

будущей неделе в четверг.

Сказать ей страшно, страшнее выговорить. И не за

себя она боится, ей — чего? — за племянников, пойдут

и ничем не удержишь, а вернутся ли, Бог знает.

30 Да еще ей страшно, она и сама не знает.

А все оттого, что есть нечего, хлеба нету, булочные

заперты.

А хлеба нет оттого, что война.

Прежнее время наряжал я Акумовну в елочное серебро,

так в серебре старуха и чай пила, а тут и не до чаю, не

до серебра.

— Ой, что будет-то, Господи!

А непременно будет, весь Бурков дом знает — весь

Петербург.

IX

ХЛЕБА

Ждали вторника — 14-го.

Писали в газетах. Предостерегали.

«Кроме худа, ничего не будет!» — предостерегали.

От слова стало, от слова и станется, коли есть сила

чающая, и ни крик, ни воп, ничего не поможет.

Поутру во вторник смотрю в окно — метет.

«Нет, — думалось, — ничего не выйдет».

И правда собрались студенты да курсистки на Невском,

пропели «Отречемся от старого мира» — то-то молодость,

то-то бесстрашная и бескорыстная: силы растут, кровь

кипит, все насмарку, все заново, а новое так легко и

прекрасно — «Отречемся от старого мира!» И сгинули.

Метель смела.

И больше, кажется, никто уж ничего не думал и на

выступления рукой махнул. Жили, как жили в бескормной

тощете, ропща и жалуясь, с одной надеждой: скоро война

кончится.

От слова стало, от слова и станется, коли есть сила

чающая, и ни крик, ни воп, ничего не поможет.

*

В воскресенье вечером было «знамение» — —

Появился в Петербурге из Ростова-великого купец Фро-

лов, знакомый Чехонина.

Пришел Чехонин, привел купца. Купец как купец, вид

благообразный, разложил он на столе книжечки всякие,

пошарился, вынул из кармана бычий рог, приставил себе

рог к виску.

31 — Бог — бодать — бык. Бог есть бык.

И так толкуя Писание таким выковором из букв, такое

понес, не дай Бог.

— А вы в Бога верите? — перебил я.

— Бог бык, — чего-то все радуясь, сказал купец, —

нет Бога, разум.

— Какой разум?

— А вот тут, — и показал на лоб.

И снова понес выковор свой толковый, уничтожая

Писание и ветхое, и новое.

И не упомню, на какой книге, не вытерпел я.

«Бог — бодать — бык. Бог есть бык!» — звенело в

ушах, когда от ростовского толковника и след простыл. *

Хлеба в доме не было.

Пришвинская мука на блины пошла. Хлеба не было.

И Пришвин пропал.

Хлеба не было да и круп оставалось всего на донышке.

Хоть бы круп достать!

Думал, в понедельник пройду на Надеждинскую, в

литераторский кооператив: может, выдадут. Опять беда с

деньгами. Так до четверга и довел.

И совсем из головы, что Акумовна-то в Прощенный

день толковала, прощенье прося: «не 14-го, так на сле-

дующей неделе в четверг», т. е. 23-го.

Забыл, забыл я о 23-м!

И не помню, что мне под этот день снилось. Помню

из газет: в тот день выскочил какой-то Вейс и очень

осердился, как смели без него «хлебные карточки» гото-

вить, и что он этого не допустит. И еще помню статью

В. В. Розанова об автомобилях, как наша «радикальная

демократия» спит и видит захватить автомобили и кататься.

А главное и это, как «Бог — бык» в воскресение, засело

в памяти: «государь уехал в ставку». *

По обеде, чем Бог послал, попил я чайку и стал в

путь снаряжаться, вынул мешок. Есть у меня такой: как

по этапу гнали когда-то, был грех, этот самый мешок мне

верную службу служил. За странствиями по белому свету

все, кажется, перетерял я, а мешок цел, служит. Взял я

этот этапный мешок и в путь.