294 У Яичкина в покинутой квартире замелькал огонек —

и тотчас, как огонек, зазвенел бубенчик.

Ни воров, ничего —

одна-единственная Находка!

*

Полночи только и было разговору.

— Уехать и запереть собаку!

— И как она еще не сдохла?

— Человеку вытерпеть трудно, а собаке и подавно:

завоешь!

— Ей камушек показали, так она, как кубарик —

— Залаяла, ей-Богу, сам слышал.

— Не предупредить, вот чудак.

— И сколько этого г...ща, весь пол!

— Да чего ей жрать-то было?

— Нашла себе чего: чай, заведующий!

— Да ведь всё на запоре, не такой.

И под все суды-ряды и пересуды одиноко звенел бу-

бенчик.

*

На другой день вернулся Яичкин.

Яичкин вернулся раньше срока.

Не хотел верить:

ведь он же оставил Находке ровно десять фунтов

хлеба — десять равных кусков хлеба ровно по

фунту на день.

— Да столько и гражданское население не получа-

ет! — оправдывался Яичкин.

А после всяких споров, когда весь колодезь затих, я

видел, как выговаривал он Находке, укоряя ее, что «все

десять фунтов сожрала зараз, а не по фунту, как полага-

лось!» Потом спохватившись, бросился собирать с пола

все собачье, наклал доверху «скороходскую» коробку из-

под штиблет и поставил на весы —

весы показали 20-ть!

295 И уж чего ни делал — и тряс и дул — стрелка

оставалась неколебимо: 20! — 20 фунтов!

— Откуда?

Яичкин отказывался что-нибудь понять:

— 10 — — 20 — — ?

Это было сверх всякого учета и не поддавалось никакой

регистрации.

Находка стояла на задних лапках, служила, смотрела —

I I

СЕРЕЖА

Мне еще очень жалко Гусева.

И оттого жалко, что вот на моих глазах за эти годы

потихоньку опустился он — пропал! — и от прежнего

Гусева и звания нет: борода какая-то пошла и совсем

неуместно, и загрязнился-то весь, страшно взглянуть; такой

когда-то манжетистый, а теперь в ночной сорочке безвы-

лазно. Ничего ему не интересно, и говорить не о чем.

И когда он приходит ко мне, не приходит, а «притас-

кивается» с другого конца на Васильевский остров, мы

сидим молча: я перебираю книги, а он что-нибудь подъ-

едает — такое, что в прежние-то годы считалось заваля-

щим — ест и отдыхает с дороги. А потом: или «пора

домой», или ложится спать, не раздеваясь, в шубе прямо

на холодный диван.

Но иногда — это когда еды больше! — мы мечтаем.

Мы мечтаем:

кого бы нам «еще» ограбить?

или — как хорошо было бы поступить нам в

налетчики!

*

Люди разделялись на три категории:

одни получали «паек» и пользовались им ничего

и, если бы еще могли где получить, не отказались

бы;

другие получали неофициально — правда, таких

было немного — и, пользуясь всякими «индиви-

дуальными» выдачами и благотворительными аме-

296 Риканскими посылками, осуждали тех, кто полу-

чал «в общем порядке» по службе;

третьи — ничего не получали, только по «кар-

точкам»;

(были и еще, но таких наперечет, это которые

из «благородства» или из «чести» отказывались

от пайков, и которых обыкновенно деликатно

подкармливали получавшие «неблагородно»).

Гусев получал только что полагалось по карточке.

*

К Гусеву зашел «некий» Сергеев. (Гусев с некоторых

пор — от всеобщего утомления, должно быть, — прибавлял

к именам «некий» или, опуская совсем имя, просто вы-

ражался: «некий!»).

Этот некий Сергеев приехал в Петербург ликвидировать

свое петербургское имущество: кое-что оставалось у него

еще с войны. В Петербурге он жить не намеревался: и

голод и, того и гляди, немцы займут, нет, он поедет в

провинцию, где и «сытно и в безопасности».

Ехать в провинцию «на хлеба и в безопасность»

было одно время сущим поветрием, и сколько

глупого народа так сослепу-то, очертя голову,

бросилось по всяким медвежьим углам, чтобы

рано или поздно замечтать о Петербурге, как о

рае волшебном, где при изворотливости можно

кое-что и достать, а главное, все-таки в большей

безопасности: ведь одна «власть на местах», во-

преки всяким декретам из «центра», могла как

угодно и что угодно вывернуть по-свойски. Много

несчастных попало тогда в провинцию.

Сергеев «ликвидировал» свое добро, т. е. рассовал вещи

по знакомым: кому для сбережения, кому на продажу —

или, прямо говоря, бросил свое имущество.

В самом деле, какое могло быть бережение, когда

хоть бы голову-то сберечь, и то слава Богу!

Всякая вещь могла попасть «на учет», и лишние,

какие если завелись, надо было или прятать, а

это не очень-то просто, или сбыть — а кроме

того, беречь чужое можно только тогда, если