279 Мне надо было за справками — ведь вся «затворенная»

жизнь наша: прошения, справки и страх (всякие страхи!).

И там, где обыкновенно встречали сурово, мне

показалось, отвечают, как на желанное, и чего-то

вдруг радовались, может, и не замечая того. В

приемных я не толкался дураком от стола к столу

и не туда — я не ждал, меня пропускали.

В Отделе Управления, — это я так ясно запомнил —

пришла какая-то женщина хлопотать о муже: «сапожник

по пьяному делу!» — просит она освободить — и не

словами она это просит, а вся, всё — с головы, и чего-то

шепчет, вот в ноги поклонится. А я смотрю, не в глаза,

а на бумагу — на прошение, замуслеванное, сколько

прошедшее учреждений и рук попусту, и вижу: начальник

пишет: «освободить».

И я чувствую, как свет мой переливает — — и вот

произойдет и еще что-то, я уж не знаю, подымет ли меня

на воздух или разорвет мне сердце.

XVII

ЭЛЕКТРОФИКАЦИЯ

Много было чудесного и чудодейственного в эти годы

в России! И самые головокружительные мечты — земля

вот-вот превратится в рай и настанет и на нашей улице

праздник! — и самая неожиданная серая явь.

Как-то стали считать, сколько в месяц проживает каж-

дый из нас по мирному времени, если «даровую выдачу»

на деньги переводить, и едва до пяти рублей досчита-

ли — а вот и нищие, а есть и самовар и кое-какие книги

уцелели, а харахору — на квадрилион!

Когда, потом уж, в Ревеле в церкви я заметил,

как стоят все понуро, униженные, первое, что я

подумал: «как! разве русские должны быть та-

кие? — русские должны стоять гордо!»

Да, и мечты за-звездные, и шибающая явь, и самая

дикая расправа человека над человеком, и горячейшее

дарящее сердце.

280 И «всем, всем, всем», и доморощенное дубоножие, и

смех и грех.

— — —

— — — ну, вот по соседству под Петербургом —

рассказывал мне пострадавший, служащий по культ-про-

свету: нарядили за ним негласное наблюдение и наблю-

дающие залегли в кусты против его дома; летнее время,

не все печет солнышко, подул ветер — пошел дождик,

а под дождем в сырости не очень-то сладко валяться, и

вот как стемнело, вылезли они из-под кустов и в дом к

поднадзорному-то чай пить, попили чайку, обогрелись и

опять на работу назад в кусты, сам он их и от собак до

кустов проводил! — — В Большом Драматическом театре

(б. Суворинском) ставили б. короля Лира (пьеса очень

понравилась, «потому что длинная»), перед началом какой-

то, «перешедший на этот берег с октября», сказал разъ-

ясняющее слово о значении пьесы с марксистским под-

ходом, à в заключение объявил, что Шекспира до сих

пор запрещала цензура и только теперь впервые появляется

на свет. — — Балтмор Костров, толковый и способный,

со значком, возражая товарищам, которым, казалось, ни

к чему знать такие грамматические тонкости, как сказуемое

и подлежащее, сказал не без сердца: «Если мы свой родной

язык не будем знать, то дойдем и до того, что потеряем

и свою православную веру и крест снимем с шеи, какие

же мы после этого коммунисты?» — —

В своей членской книжке Сорабиса (Союз работников

искусств) на месте фотографической карточки я наклеил

свой карандашом нарисованный автопортрет и подписал-

ся — и тут же печать поставили; и когда я показывал

это мое изображение, закрывая подпись: «кто это?» —

все без исключения отвечали в один голос: «свинка».

Своим ученикам-красноармейцам для испытания их пись-

менной способности я задал описать какой-нибудь сон, —

и странно, все их сны заключались «пушкой», а у неко-

торых и во время течения сна «палили»! И когда я

растолковал им эти «пушки», поднялся такой громовой

хохот, которого наверно никогда не слыхивали стены б. во-

енного министерства, где помещался красноармейский уни-

верситет, и в холодющей комнате стало жарко — или