234 Заплечный мастер

На Петра было и Февронию, чудотворцев муромских,

на другой день Купалы, запылал пожар в Ярославле.

Началось запаленье с питейного дома — с ведерной да

чарошной продажи. Погибло в огне много Божьих церквей,

честных монастырей, белостенных купеческих домов, Гос-

тиный двор и все лавки с товарами.

А как нет худа без добра — погорели остроги и канце-

лярии с делами и кляузой, да сгорели и кнуты с клеймами,

штемпеля колодницкие, щипцы, чем ноздри рвут —

«снасти, подлежащие ко учинению колодникам

экзекуции».

Посылали в Романов, Пошехонье и в Кинешму —

— У самих нет!

Сидят поддозорцы в тюремной избе, утеклецы излов-

ленные: не биты, не сечены, не клейменные. Нету и

заплечного мастера.

— Не пожелает ли кто из вольных людей в заплечные

мастера: быть в штате при Ярославской Провинциальной

канцелярии?

Растосковался заштатный мастер Григорий Кузьмин:

«Кабы мне, заплечнику, лет десяток с плеч, я

пошел бы охотою, день-деньской пьян, веселил

бы мастерское сердце унылое. Зазвонят у Николы

Мокрого, я надену красную рубаху, рукавицу

цветную на руку, возьму плеть воловьих жил;

два подмастерья пойдут за мной с веревкой и

ремнями сыромятными; на черный помост взойду,

стану у черного столба с железным кольцом:

«Берегись, ожгу!» Засвистит мой кнут — под

кнут деньги сыпятся. Брызжет кровь из спины —

а не дрогнет рука. И вонзаются клейма, как

кошка: «вор». А теперь — худо видеть стал,

ослаб, рука дрожит. Зазвонят у Николы Мокрого —

в кафтанишке смуром, мятая шапка, озираясь,

побреду, как вор, на площадь, стану в церкви в

сторонке: «Господи! чудотворцы муромские! пес

замуренный — черти осетили, Господи!»

Прислала Москва — Розыскная Экспедиция — тридцать

кнутов да щипцы со штемпелем. А вслед и сам мастер

пожаловал — Хлебосолов Никита Иванович.

235 ОКНИЩА

лица их — сама земля,

тело их — прилипло к костям,

до пояса отросли волосы,

по локоть бороды — стрелами на груди,

одежда изодралась от голода и тесноты —

лохмотья висят,

α голоса их — пчелиные

I

ФИФИГА

На улице вечером: стоят — прилипнут к стенке и

смотрят на вас.

— — бывает у меня такое чувство, точно я вино-

ват перед всеми, и мне хочется прощенье просить у

всякого —

— — как задавит скука, и человек ничего не сто-

ит —

— — три к носу, все пройдет —

— — своему горю как-нибудь помогать надо, что же

делать— — !

— — напрокудил и к стенке лепится! —

— — не было совести и не заводилось —

— — около чужого несчастья руки греют —

— — с именем Божьим да топором —

236 — — с дороги берут — всякая дрянь люди —

— — и невинный и винный страдает —

— — лезут козы на изгороду!

— — камня бы им горячего дать!

— — что украл, то Бог дал —

— — сколько веревку ни вей, конец будет —

— — судьба наша без судьбы —

Идет девчонка с бутылкой, а впереди какой-то тоже с

бутылкой.

Девчонка повернула на 12 линию, а тот было даль-

ше — —

— Дяденька! — окрикнула девчонка, и слышу шепо-

том: — керосин тут продают.

И я подумал:

«Можно жить еще на свете!»

— А что такое фифига?

— А это такое, что наседает и никуда не скроешься;

так и про человека говорят: «превратился в фи-фигу!»

— А что такое «медовые выплевыши» — очень, говорят,

вкусные?

— Еще не пробовал.

II

НА УГЛУ 14-ой ЛИНИИ

Да, мы жили не так — это я потом тут понял до

конца. Правда, и у нас бывало — — вот когда зимой

воды не было и соседи нижних этажей, до которых вода

доходила, верхним воды не давали: и не то, что воды

жалко, а «ходят — студят комнаты!» И то все-таки, скажу,

не все — —

Да, не так — — это я говорю о том круге драни и

голи, где каждый тащил на себе, как мешок тяжелый,

свой неуверенный обузный день — свою судьбу без судь-

бы.

На углу Большого проспекта и 14-ой линии стоит

237 женщина. Одета она прилично, т. е. все, что можно зашить

и подштопать, все сделано. И не такая она старая, не

развалина, только лицо, как налитое, без кровинки. Она

не просит словами, она чуть кланяется и смотрит —

и ей всегда подают.

В самый тискущий тиск и последний загон — много

о ту пору мудровал человек над человеком! — когда,

кажется, ну ничего не подскребсти, все использовано и

завалящего не может быть, я видел —

подают!

А кое-кто еще и остановится, женщины больше: оста-

новятся, поговорят с; ней — должно быть, в угол, где она

на ночь-то ютится, туда в этот ее ледник приносят ей,

ну, что можно, что в силах человек сделать, когда у себя

нет ничего.

И на лице у нее, как луч, светится.

И когда я это вижу, я уж иду на пяточках — мне все

страшно: вот я что-то спугну, помешаю чему-то, как-ни-

будь своим ходом нарушу, задую — — свет.

*

Как-то проходя по Б. Проспекту, это зимою было, я

старуху не увидел — померла, подумал.

«Так и померла, значит, в своем леднике!»

Неделя прошла, другая — старухи не было.

«А может, думаю, попала под декрет об упразднении

нищенства?»

А сегодня гляжу, стоит! — чуточку поправее: там такое

углубление есть в железной решетке забора, так в углуб-

лении прислонившись стоит, и по-прежнему кланяется —

шея обмотана, обвязана, но аккуратно так.

А какая-то женщина остановилась. Что-то шептала —

а та ей отвечает.

Слов не слышно, но глаза я видел — вообще-то я по

моей слепоте глаз у человека не вижу, а тут увидел: я

увидел и понял, что очень плохо было эти недели, очень

больно — хворала, но вот понемногу прошло. И еще я

увидел: была в глазах кроткая покорность вынести эти

238 тягчайшие дни — назначенные и неизбежные. А та

женщина, я это тоже увидел, заплакала — от своего,

конечно, заплакала: своего у каждого — через край!

И я тихонько пошел с обостренным глазом — слепой,

различая мелочи незаметные.

И не знаю, куда мне деваться и что сделать, когда я

так вижу, и не знаю, как поправить —

III

ЗАЛОЖНИКИ

А другой раз иду я, у меня, ну — как грудная клетка

открыта и внутренности обнажены — горят. Я не голоден,

мне ничего такого не нужно себе, и я иду совсем вне

всяких гроз.

Так шел я по Среднему проспекту с такой обнажен-

ностью горящей — и каждое движение, каждый поворот

встречного был мне, как прикосновение к больному

месту.

И вот недалеко от Совдепа на углу 7-ой лин. гонят —

— Кто эти несчастные? — спросил я.

— Буржуи заложники! — кто-то ответил.

И я вспомнил, читал сегодня в «Правде» — это вскоре

после убийства Урицкого — «за одну нашу голову сто

ваших голов!» И я подумал:

«Это те, из которых отберут сто голов за голову!»

Приостановился и смотрел, провожая глазами обречен-

ных: их было очень много — много сотен.

«Должно быть, в «политике» так все и делается, —

думал я, — не глядя делается! ведь, если бы смотреть

так вот, как я, и всякое мстящее рвение погаснет — за

голову сто голов!»

И вдруг увидел возмущенное лицо человека — возму-

щенный голос человека, кричащий:

«Убили! так нате же вам! ваших — сто!»

А тут вижу гонят — это как раз те, которые попали —

обреченные сотни.

Каждого различать в лицо невозможно, но есть общее:

это согнутость и тревога — не о себе! о себе-то никто