223 «Бушка, находившаяся в крепостном состоянии у

«бывшего барона фон-Пфиферганга в городе

«Штумбенбурге. Мы видим противоположное яв-

«ление: наиболее почтенные из людей с удоволь-

«ствием отказываются от своего человеческого

«достоинства и, переходя в наши ряды, становятся

«подданными великого Асыки. Нужно сказать

«правду, превратиться из человека в обезьяну не

«так трудно, хотя и нелегко отказаться от пред-

«рассудков, связанных со чванной человеческой

«породой. Преимущества же обезьян, если взгля-

«нуть трезво, безусловно выше человеческих — —

*

«Обезьянье свидетельство заменяет визы во все

«государства и дает бесконтрольный пропуск в

«леса, в поля, в болота и прочие трущобы всего

«земного шара.

«Дано сие свидетельство кавал. обеззн. (имя рек)

«в том, что он поименованный кавал. обеззн.

«имеет неограниченные права переходить, пере-

«езжать и перелетать все границы и через любые

«заставы, поставленные «свободолюбивыми» че-

«ловеческими ячейками, и не связан никакими

«обязательствами и клятвами и никому ничего

«не должен — волен делать, что хочет, и думать,

«как взбредет в голову, храня хвост».

V

АСЫКА

Нас стянули со всех концов света: из Австралии, Африки

и Южной Америки, и я, предводитель обезьян, опоясанный

тканым, гагажьего пуха поясом, ломал себе голову и рвал

на себе волосы, не зная: как вырваться из цепей, которыми

мы были скованы по рукам и ногам, и улепетнуть на

родину! Но было уж поздно: прогнав по целине через

поля, нас выстроили, как красноармейцев, на Марсовом

поле, и герольды в золоте со страусовыми перьями на

224 шляпах, разъезжая по рядам, читали нам приговор. Нас,

обезьян, обвиняли в непроходимом распутстве, злости,

бездельничанье, пьянстве и упорно-зланамеренной воро-

ватости, и, признавая необыкновенно блестящие природные

способности к развитию и усовершенствованию, пригова-

ривали: применить к нам секретные средства профессора

Болонского университета рыцаря Альтенара, потомка ви-

кингов Гренландии, Исландии и Северного Ледовитого

Океана. Со слепой материнскою любовью и негодованием

следил я, как, по совершении всех шутовских церемоний,

началась расправа. Эти «гуманнейшие умники» потехи

ради прокалывали нас сапожным шилом и потом били

железными молотками; а другим намазывали шерсть мяг-

ким и горячим варом, и, закатав в массе вара веревку и

прикрепив ее к телу, продергивали в хомут свободной и

сильной лошади и волокли по земле под гик и гам, покуда

не издыхала жертва; третьим тщательно закалывали губы

медными английскими булавками. И много еще было

сделано, как обуздание — потехи ради. Когда же Марсово

поле насытилось визгом и стоном, а земля взбухла от

пролитой обезьяньей крови, а народ надорвал себе живо-

тики от хохота, прискакал на медном коне, как ветер,

всадник, весь закованный в зеленую медь: высоко взвив-

шийся аркан стянул мне горло — и я упал на колени. И

в замеревшей тишине, дерзко глядя на страшного всадника,

перед лицом ненужной, ненавистной, непрошенной смерти,

я, предводитель обезьян Австралии, Африки и Южной

Америки, прокричал гордому всаднику и ненавистной мне

смерти трижды петухом. ТРИ МОГИЛЫ

Первая могила — на Смоленском:

от сыпного тифа помер доктор Сергей Михайло-

вич Поггенполь.

Точный и верный, знающий и любящий свое дело,

железный, вот какой он был доктор железный! — «самый

главный над всеми докторами», как определила его Аку-

мовна, вещая старуха.

Ученые люди помянут его, расскажут о его науке, а

я — как часто я думал; «если, не дай Бог, случится у

нас беда, позвоню Поггенполю, буду просить его приехать

(на Васильевский остров он никогда не ездил!), ну, чего

бы ни стоило, все сделаю, только бы приехал!» — и

теперь помяну его моей верой в его знание и верность.

*

Вторая могила в Александро-Невской лавре:

от сыпного тифа помер Федор Иванович Щекол-

дин.

Не могу я никак свыкнуться с этой бесповоротной

мыслью о его смерти. С похорон вернулся домой, поставил

самовар и подумал: «придет Федор Иванович, расскажу

ему, как хоронили — — »

Не придет больше Федор Иванович, и на Пасху не

жди —

Отпевали его в Исидоровской церкви. Лежал он в

серебряном гробу под серебряным покровом такой же

самый, только красный от сыпи, да еще этот белый

широкий венчик на лбу, как повязка — как белый обруч!

Да когда священник, прочитав «отпускную» — подорожие

в безвозвратный путь, коснулся его руки, я видел, как