202 Смотрю в окно — в сад:

«Как хорошо в Божьем мире!»

Всякий день меня водят на прогулку к «семи дубкам»

(их всего-то два, но так по привычке говорится, к семи —

пять в революцию срезали на полозья!). От «семи дубков»

на «лысую гору», с лысой горы в лес.

По камням я ходить умею, а по земле трудно — нога

подвертывается. Иду несмело, смотрю по сторонам:

«Как хорошо в Божьем мире!»

*

Пекли хлеб из новой муки: хлеб зеленоватый. Ели так,

чтобы на год! — не жаловаться.

Читаю единственную газету: московскую «Бедноту».

*

В хлеб въелись, больше не манит: лежит на столе

такой кусище — не смотришь. И непонятно, как это всю

зиму — сколько об этом было разговору! Да, сытый

голодного не разумеет!

Какой сегодня чудесный вечер — осенний. Ясно, ти-

хо, — осенне. В саду и на лугу желтые цветы, как по

весне, одуванчики — второцветы. Днем прилетают с озера

стрекозы в сад — «женятся»! В лесу тишина, птицы молчат,

перепели все песни, и одна только не поет, а стонет —

«Как хорошо в Божьем мире!»

*

«Как хорошо в Божьем мире!»

Но я не могу долго жить в деревне. Этот черед жизни:

едят, растут, женятся — зелено, грязно, тихо — лесавки,

лесовое, лесное. Нет, не могу я по «естественным законам»

и в постоянном страхе перед погодой.

Пора домой — на камни и голод!

И тянутся нетерпеливые дни: скучно — домой!

Я вспоминаю В. Ф. Нувеля: один-единственный раз за

всю свою жизнь выбрался он из Петербурга не в Мар-

тышкино, где жил Сомов, а в настоящую деревню, как

это вот Кислово, и на лоне природы в ухо залезла к нему

уховертка. И уж мне мерещатся везде эти нувелевские

уховертки.

Вот и голода нет, одолела забота.

203 Лесавки, лесовое, лесное — — прощайте!

Сегодня вернулись домой в Петербург. Когда входили

во двор, навстречу старик Успенский, и не здороваясь,

голодный:

— Хлеб привезли? — спросил он и с завистью и с

отчаянием.

За эти недели закрыты все «буржуазные» газеты и

журналы! А идет зима — — ЧЕТВЕРТЫЙ КРУГ

«Вошли мы в щель четвертую — —»

День кончился — сутолка и бестолковщина!

день — наполненный голодными порываниями и

самыми хитрыми изобретениями добыть какую-

нибудь снедь; день — кружащийся между служ-

бой, стоянием в очередях, ожиданием и жалким

обедом.

А когда-то я не думал о насыщении. Странно подумать,

что это было когда-то. И странно думать, что я еще жив.

Вся боль моя канула — и вот, как пар, поднялась к

ушам моим и глазам: и все, что я вижу, и все, что я

слышу, проникнуто болью. Улица, встречные — люди,

звери, машины — больно бьют меня по сердцу. И я не

могу отвести глаз — они же не видят меня.

*

Ночь — петербургская. Ни огонька. Весь наш каменный

мешок успокоился.

А за стеной шуршит, кашляет — это сосед мой бес-

сонник.

Только вдвоем мы не спим: он — потому что душа у

него ночная, душа его дышит ночью; я — моей работы

никогда не окончить и рука коченеет, а я сижу, и погаснет

тоненькая свеча (этот единственный свет!), а я буду так

же сидеть.

Тут и мои книги — мало их у меня осталось! —

Гоголь, Достоевский...

Гоголь: «поэты берутся не откуда же нибудь из-за

моря, но исходят из своего народа. Это — огни,

из него же излетевшие, передовые вестники сил

его».

205 — Николай Васильевич! — какие огни? Или не слы-

шите? Один пепел остался: пепел, зола, годная только,

чтобы вынести ее на совке да посыпать тротуары. А потом

растопчет чья-нибудь американская калоша.

*

Сосед умолк. А под утро, знаю, опять начнется — этот

кашель его сверлящий.

Все замолкло — мертвый каменный мешок! — великое

молчание свободы.

Как часто теперь я больше не чувствую свое тело: я

как бы отделяюсь — великое молчание свободы! — и

нет никаких желаний.

У меня было много приятелей — и все куда-то пропали!

Остался один: не забывает — зайдет, присядет к сто-

лу — одно ухо длинное, острое, а глаз, как три глаза!

Говорит же он со мной половинкой своей обыкновенной

с ухом и глазом обыкновенным: говорит о пайках, кате-

гориях, литерах. А другой половинкой ужасной так ужасно

смотрит — —

Нет, сосед не успокоился, бессонник, опять закашлял.

— Федор Михайлович! Что я сегодня видел! — видел

я издыхающую собаку: она сидела под забором как-то

по-человечески и в окровавленных губах жевала щепку. ОБЕЗВЕЛВОЛПАЛ

I

КОНСТИТУЦИЯ

1. Обезвелволпал (обезьянья-великая-и-вольная-

палата) есть общество тайное —

происхождение — темное,

цели и намерения — неисповедимые,

средств — никаких.

2. Царь обезьяний — Асыка-Валахтантарарахта-

рандаруфа-Асыка-Первый-Обезьян-Великий:

о нем никто ничего не знает,

и его никто никогда не видел.

3. Есть асычий нерукотворенный образ — на

голове корона, как петушиный гребень, ноги —

змеи, в одной руке — венок, в другой — трех-

хвостка.

4. Гимн обезьяний:

я тебя не объел,

ты меня не объешь,

я тебя не объем,

ты меня не объел!

5. Танец обезьяний: «вороний» — в плащах, три

шага на носках, крадучись, в стороны и подпрыг

наоборот с присядом, и опять сначала.

6. Семь князей. Семь старейших кавалеров-вель-

мож, ключарь, музыкант, канцелярист и сонм

кавалеров и из них служки и обезьяньи полпреды.

7. Три обезьяньих слова: «ахру» (огонь), «кукха»

(влага), «гошку» (еда).

8. Принято отвечать на письма.

207 II

МАНИФЕСТ

Мы, милостью всевеликого самодержавного повелителя

лесов и всея природы —

АСЫКА ПЕРВЫЙ

верховный властитель всех обезьян и тех, кто к ним добро-

вольно присоединился, презирая гнусное человечество, ом-

рачившее свет мечты и слова, объявляем хвостатым и

бесхвостым, в шерсти и плешивым, приверженцам нашим,

что здесь в лесах и пустынях нет места гнусному челове-

ческому лицемерию, что здесь вес и мера настоящие и их

нельзя подделать и ложь всегда будет ложью, а лицемерие

всегда будет лицемерием, чем бы они ни прикрывались; а

потому тем, кто обмакивает в чернильницу кончик хвоста

или мизинец, если обезьян бесхвост, надлежит помнить, что

никакие ухищрения пузатых отравителей в своем рабьем

присяде, как будто откликающихся на вольный клич, но не

допускающих борьбу за этот клич, не могут быть допустимы

в ясно-откровенном и смелом обезьяньем царстве, и всякие

попытки подобного рода будут караемы изгнанием в среду

людей человеческих, этих достойных сообщников лицемеров

и трусливых рабов из обезьян, о чем объявляем во всеобщее

сведение для исполнения; дан в дремучем лесу на левой

тропе у сороковца и подмазан собственнохвостно; скрепил

и деньги серебряной бумагой получил бывш. канцелярист

обезвелволпала cancellarius —

III

ЛОШАДЬ ИЗ ПЧЕЛЫ

— хождение по Гороховым мукам б. канцеляриста и

трех кавалеров обезвелволпала —

ДОНЕСЕНИЕ

старейшему князю обезьянему Павлу Елисеевичу Щеголеву.

В ночь на Сретение, в великую метель и вьюгу по

208 замыслу нечистой силы или от великого ума человеческого,

произведен был обыск в Обезьяньей-великой-и-вольной-

палате и забран б. канцелярист обезвелволпала. И в ту

же ночь той же участи подверглись три обезьяньих кава-

лера — К. С. Петров-Водкин, А. З. Штейнберг и М. К.

Лемке; а на Карповке взят епископ обезьянский Замутий

(в мире князь обезьянский Евг. Замятин), а на Забалканском

кавал. обеззн. К. А. Сюннерберг-Эрберг, а на Загородном

председатель (и не обезьяньей) — Книжной Палаты С. А. Вен-

геров. Поименованные: Сюннерберг-Эрберг, епископ За-

мутий и председатель Венгеров, допрошенные на Горо-

ховой, отпущены по домам, причем во время допроса у

одного из потерпевших съедены были котлеты, хранящиеся

на случай в портфеле —

«точно не знал, что места спи обитаемы раз-

бойниками!»

На следующий день к ночи захвачен был кавал. обеззн.

А. А. Блок, а другой кавал. Р. В. Иванов-Разумник от-

правлен со Шпалерной из Предварилки на Москву.

Поутру по обедне через обезьяньего зауряд-князя было

донесено о ночном происшествии в обезвелволпале Алек-

сею Максимовичу Горькому, и что делать: не вышло бы

какой беды — написаны обезьяньи грамоты на глаголи-

це! — а на глаголице и такие ученые, как Пинкевич, и

даже сам H. Н. Суханов не понимает! А гулявший пос-

ледние часы на свободе А. А. Блок, несмотря на празд-

ничный день, проник во Дворец к самому наркому А. В.

Луначарскому с жалобой на обезьянью неприкосновен-

ность обезвелволпала.

Так было ликвидировано, как говорится, восстание

«левых с-р-ов» в Петербурге.

ОБЫСК

Сон: «пес в тазу» —

огромный медный таз, как резиновый, наливаем

кипятком, и в тазу стоит огромный пес, фурчит,

а ничего; а тут С. В. Познер отпихнул ногой

дверь и несет на блюде пирог.