186 Перебирала она их, перебирала и вдруг крикнула: «она

самая!» И теперь эту икону по Москве возят, молебны

служат, списывают. И я видела: вверху, как радуга, и

Саваоф, а потом облака, а потом Царица Небесная в

порфире и короне, в одной руке — скипетр, в другой —

земля.

Тут пришла пора выходить бабушке.

Я довел ее до остановки, усадил в другой трамвай.

Простились. И пошел я в нашу петербургскую темень,

понес сквозь темь белое — тихий свет уверенной веры. ГОЛОДНАЯ ПЕСНЯ

Если что еще и бодрит дух мой, это скорбь. И

эта скорбь связывает меня с миром. Скорбь же

дает мне право быть.

Мои гости — беда и несчастье. И глаза мои —

к слезам, как мои уши — к стону. А сердце

дышит болью.

И я знаю, торжествующий и довольный никогда

не постучит в мою дверь. Я знаю, ко мне придет

только с бедою.

И сам я возвращаюсь с воли всегда потрясенный,

с затаенной болью от встреч.

*

Вот говорят, Петербург гнилой и туманный, нет, в

Петербурге бывают дни ослепительные.

И в такие дни, когда все так ярко и ясно, моей душе

особенно больно.

В Прощеный день по обедне шел я по Старому Нев-

скому.

Было так вот ярко — заморозки, резкий ветер, режущее

солнце. Путь мне был долгий. На другой конец шел я.

Мысли — с ними не расстаюсь я в моей неволе — мои

думы о делах человеческих, о нашей бедной жизни, о

проклятой судьбе и человеке, не родившемся еще чело-

веком, вольные, свертывались они в жгут и резче ветра,

больнее режущего солнца неслись в моей душе.

Глаза мои были напряжены до слез и от солнца и от

всматривания — не было лица, тень от которого не падала

бы на меня, всех я видел и различал каждого. И слышал

188 Много звуков, и из всех звуков в шуме один звук вонзился

в меня —

— тла-да-да-да-да —

Я шел по солнечной стороне — кто это? откуда зве-

нит? — перешел на другую —

— тла-да-да-да-да —

— сверлило в ушах.

На углу Полтавской в тени стоял китаец: судорожно

подергивались его ноги, колотили в промерзшую землю.

Голова его была обнажена — череп, обтянутый кожей, а

впалые глаза закрыты — слепой китаец. Слепой, съежился

весь, рука вцепилась в рваную шапку —

— тла-да-да-да-да —

Это китаец звал о помощи, просил, слепой и замерзший.

И звук его зова — не гортанная переливная старая

речь Китая — один голодный звон — голодная песня из

тени наперекор резкому ветру звенела по режущему солн-

цу —

— тла-да-да-да-да —

И когда я подал милостыню, стало мне перед ним так

стыдно — да лучше б никогда мне не видеть и ничего

не слышать! — почуял я в нем брата, которому, как и

себе, ничем не могу помочь.

Толпа плыла широким потоком навстречу, ощеривались

толстые рожи, лоснились щеки, напитанные кониной, ме-

шочным жирным блином и сметием всяким, сдобренным

приторным американским вазелином.

И один резче ветра голодный звон — голодная пес-

ня —

— тла-да-да-да-да —

*

— Брат мой голодный из поднебесной страны, пере-

жившей много веков, неизвестных и самой старой Европе,

здесь никому ты не нужен —

— Брат мой замерзший, ты понимаешь, что такое

слово? Тебя научили с колыбели чтить слово и книгу.

Слово здесь, как ты голодный, не нужно —

— Брат мой терпеливый — —

— тла-да-да-да-да

— тла-да-да-да-да