163 Сердцу человеческому, изнывшему от обиды, утраты, рас-

каяния —

сердцу, задохнувшемуся от неправды нашей, — сердцу,

щадящему и жалостливому во власти беспощадной су-

ровой судьбы, — сердцу, надрывающемуся в смертной

тоске —

Тройным рыданием зарыдал бы я — —

*

— — пробил я черепом дно моего дощатого

гроба, полетел сквозь землю — на мне белая

рубаха и крест кипарисовый —

«Мать сыра-земля!»

вниз головой лечу в земле через земляную

кору — кости и черепа, куски тела, персть и

прах — чую состав земляной, сырь, чую запах

земли —

«Мать сыра-земля!»

— — прорезаю земляную кору, недра земли —

песок и камень; камень пробил, сквозь камень

лечу — в огонь.

Огонь, как море в грозу!

Нырнул в огонь,

И иду под огнем, как под водой, иду в самую

жгучую глубь. И как из шайки, окачивает огнем.

Сердце, как голубь, вот дух перервет.

И вдруг вижу: над головой синее небо и сквозь

небесную синь светят звезды!

К звездам высоко лечу над землей — на мне

белая рубаха и крест кипарисовый —

«Сестры-звезды!»

Я лечу над землей, звезды горят, и память горит!

как звезды —

о тех, кто тоскует —

кто не находит места себе на земле —

кто глухими ночами безнадежно бьется о стенку

и просит и молит безнадежно — —

«Сестры-звезды!»

В вихре несусь я за звезды — дух во мне занялся

и сердце стучит — в звездном вихре несусь я.

164 Все мне странно — и огненный столп, и косматые

звезды, и, как огонь, золотая парча, и крылатые

очи.

Золотые запрестольные иконы, ликов не вижу,

золотые крутятся в вихре, но я узнаю: это ангелы

Божьи!

И я руки мои простираю:

«Здравствуйте, ангелы Божьи!»

И подают мне ангелы Божьи свои горячие руки.

И я, как подожженный, взвиваюсь огнем и огнем

несусь в небеса.

*

Был доктор Афонский. Стучал и слушал. Какой он

чего-то сурьезный. Завтра кризис. Велел канфору вспрыс-

кивать и банки.

Когда смеркалось, вошел Философов. Вошел он как-то

боком и стал боком, на меня не смотрит.

Или дым мне глаза застилает?

— Дмитрий Владимирович! — здороваюсь.

И вспоминаю, как в Вологду посылал он мне «Мир

Искусства», и как в первый раз я пошел к нему в Басков

переулок (это в первый самовольный приезд мой в Пе-

тербург, который я тогда же с первого дня полюбил).

Хочу спросить о Савинкове.

А Философов не дает говорить.

И правда, мне говорить очень трудно.

— В «Русском историческом журнале», — говорю, —

есть о московской бане XVII века. «Бани древяни; пережгут

камение румяно, разволокутся нази, облиются квасом ус-

нияном, возьмут на ся прутье младое, бьются сами...»

И вспоминаю Розанова, Егоровские бани в Казачьем,

соседи мы были.

— Розанов в Сергиев посад переселился! — говорит

Философов.

И слышу, Савинков:

— Я всеми грехами грешен, но родине и свободе я

не изменял.

— Борис Викторович, а что такое свобода?

И вижу, страж мой — змея на стене в ногах: горько

раскрыла пасть:

165 «Свобода?»

И я ищу такую точку, так скорчиться мне и извиться,

чтобы упереться и откашлянуться. Ржавь меня душит.

«Свобода! — Был человек связан и скован, освободили:

иди, куда знаешь! делай, что хочешь! — ну, веревку и

прячешь, а то не ровен час, вон крюк в потолке креп-

кий — —»

А на воле подымается ветер, в окно стучит, вольный.

Когда ставили банки, очень было страшно: пламя синим

языком стоит в глазах.

А на воле ветер так и рвет, так и стучит.

Слышу:

— Печку невозможно топить, очень сильный ветер.

На воле ветер — все семь братьев вихрей — стучит

железный, крутит, вьется над домом, над Островом, над

Петербургом.

«На Руси крутит огненный вихрь. В вихре сор, в вихре

пыль, в вихре смрад. Вихрь несет весенние семена. Вихрь

на Запад летит. Старый Запад закрутит, завьет наш скиф-

ский вихрь. Перевернется весь мир».

И ищу такую точку, так скорчиться мне и извиться и

откашлянуться. Ржавь меня душит.

*

Я стою в горной долине не то в Шварцвальде,

не то в диком Урале, не то на Алтае.

Там на вершине в темных тучах буря ломает

небо и свистит ветер ужасно, вьюжным свистом

трясет долину.

Я весь в белом, золотая стрела пронзает мне

левое ухо, и другая стрела в правом боку, и

третья вонзается в самое сердце.

Три гвоздя вбиты мне в голову и лучами торчат

поверх головы, как корона.

Я знаю: я прошел через землю сквозь самые

недра, через огонь, я был в царстве звезд и от

звезд в звездном вихре за звезды на небесах. Я

прошел все мытарства, я сгорел на огне боли и

смертной тоски, я взойду на вершину. А там

шум, свист, грохот, там буря ломает небо —