73 Конечно, злободневное сначала, без этого не обойдешь-

ся, и, конечно, по русскому обычаю, с осуждением — о

правительстве само собой — «временное правительство».

В. В., как немногие, правильно произносил, на послед-

нем ударяя: временное, а не временное, как языком чесали.

— Временное правительство под арестом.

Ведь какое бы ни было правительство и самое ангель-

ское, все равно будет оно всегда осуждаемое, все равно,

какая бы ни была власть, а как власть — ярмо.

А человек в ярме — человек брыклив.

И только закоренелый раб и скот рад узде — ярму.

О временном правительстве, о псевдонимах, которые

верховодят.

— Подпольная Россия на свет вышла.

И о народной темноте и солдатской теми, и о Лени-

не — о пломбированном вагоне, и о дворце Кшесинской,

и о даче Дурново, где засели анархисты.

Ну, все, что говорилось в те первые три месяцы ре-

волюции.

На этом политика кончилась.

В. В. показывал монеты — свое любимое, говорил и

о египетской книге — свое заветное.

И о нездоровье — раньше никогда — прихварывать

стал; склероз! — и о докторе Поггенполе, на которого

вся надежда.

Пили чай, хозяйничала Варвара Димитриевна, как всег-

да, как и в 1905 г., хоть и не то — вот кто изболел за

эти годы!

Чай примирил и успокоил.

И не будь нездоровья, В. В. пошел бы посмотреть —

в 1905 году куда не ходил! — а теперь куда еще любо-

пытней.

Я рассказал о вечере: устраивается на Острове такой

с лозунгом танцевальный:

Будем сеять незасеянную землю!

подростки бесплатно,

дамы — 50 коп.

На минуту игра, как луч, — лукавый глаз.

Сколько б было разговору: семя! — семенная тайна! —

И опять погасло, глубокая забота.

74 — Мы теперь с тобой не нужны.

И сначала брыкливо, потом горько, а потом покорно:

— Не нужны.

И покорно, и тяжко, и убежденно, словно из-подо дна

вышло, последнее — приговор и отпуск.

Варвара Димитриевна тоже очень беспокоится: стал

В. В. прихварывать, — все может случиться.

— Доктор говорит...

И как это несоединимо — человек всю свою жизнь о

радости жизни — о семени жизни — о жизни —

— Доктор говорит, сосуды могут сразу лопнуть, и

конец.

Так и простились.

От Троицы-Сергия получили мы от Розанова Апока-

липсис — несколько книжечек с надписью, но уж увидеться

нам не пришлось.

*

Я долго все поминал:

«не нужен... мы с тобою не нужны».

Как! Розанов не нужен?

Теперь, в этой вскрути жизни, мечтавший всю жизнь

о радости жизни?

Розанов или тысяча тысяч вертящихся палочек?

— Человек или стихия?

— Революция или чай пить?

А! безразлично! — стихии безразлично: вскрутит,

попадешь — истопчет, сметет, как не было.

Вскруть жизни — революция — — и благослови ты

всю жизнь, все семена жизни, ты один в этой крути без

защиты и тебе крышка.

Так Розанова и прикрыли.

«Розанов, собирающий окурки на улице!»

Что же еще прибавить — — разве для некурящих! —

тут все лицо и слепому ясно.

И прикрыли.

— А зачем, — скажут, — повернулся спиной, отверг

революцию?

75 — Отвергать революцию — стихию — — как можно

говорить, что вот ты отвергаешь грозу, не признаешь

землетрясения, пожара или не принимаешь весну, зача-

тие?

И мне слышится голос отверженного и прикрытого, и

этот голос не жалоба, не проклятие, голос человека о

своем праве быть человеком:

— Одно хочу я, раз уж такая доля и я застигнут бурей,

и я, беззащитный, брошенный среди беспощадной бури,

я хочу под гром грозы и гремящие вихри, сам, как вихрь,

наперекор —

прилетайте со всех стран!

вертящиеся, крутитесь, взлетайте

жгите, жгитесь

соединяйтесь!

— — я свободный — свободный с первой памяти моей,

и легок, как птица в лете, потому что у меня нет ничего

и не было никогда, только это вот — еще цела голова!

— да слабые руки с крепкими упорными пальцами —

прилетайте!

соединяйтесь!

— я наперекор взвиву теснящихся вещей, с которыми

срощен, как утробный, продираясь сквозь живую, бью-

щуюся живым сердцем толчею жизни, я хочу этой же

самой жизни, через все ее тысячекратные громы под хлест

и удары в отдар —

прокукурекать петухом В ДЕРЕВНЕ

I

Судя по проектам и письменным распоряжениям, можно

было бы ждать не такого.

Правда, всю дорогу — от Петербурга до Крут — в

наше купе никто не вошел, но ехать под грозой с дубас-

таньем в окна и криками —

клюк-топ-дробь-мат

Думалось, уж лучше, пожалуй, и без всяких удобств,

а попросту, как бывало, в III-м классе, или совсем не

ворошиться, а сидеть на Острове и ждать погоды.

На крыше — разбегавшиеся по домам солдаты, как

клюватые птицы —

мат-дробь-топ-клюк

Когда в первые дни войны мы возвращались из Берлина

в Петербург, дорога была такая — я боялся загадывать

на завтра и только думал на сейчас, так и теперь, удаляясь

за тридевять земель от Петербурга, нет, еще неуверен-

ней —

клюк-топ-дробь-мат

И по пути я уж всеми глазами видел, что война сама

собой кончилась, и нет такой человеческой силы повернуть

назад, одна есть сила — «никакой войны!» — сила не-

человеческая — войнее всякой войны —

революция —

77 *

революция — пробуждение человека

в жестоком дне,

революция — суд человека над человеком,

революция — пожелания человека человеку.

Красна она не судом

— жестокая пора! —

красна озарением

— семенной весенний вихрь! —

пожеланиями человека человеку.

«Взорвать мир!» — «перестроить жизнь!» —

«спасти человечество!»

Никогда так ярко не горела звезда —

мечта человека

о свободном человеческом царстве

на земле,

Россия в семнадцатый год!

но и никогда и нигде на земле

так жестоко не гремел погром.

*

Полем было ехать хорошо, несмотря на ветер.

Птицы по-прежнему поют.

По-прежнему земля зеленеет.

Поле чистое — —

По дороге на селе собрание: агитатор — из пришвин-

ской «тучи» — разъясняет собранию о буржуазии.

— Говорить надо не буржуа, — учит, — а буржуаз.

И в другом селе тоже, говорит петербургский, тут все

петербургские «из тучи», о интеллигенции.

— Интеллигенция, — учит, — это ненормальное яв-

ление в природе. Интеллигенция нам не говорит правды.

Интеллигенция, если при старом режиме и бывала откро-

венна, откровенность ее была продажной. Интеллигенция

при катастрофическом столкновении классов должна по-

гибнуть.

Едем дальше, третье село — и в третьем селе — в

третьем селе солдат:

— Долой царя, да здравствует само-державие!

За войну отстроили новую каменную церковь.