Глава двадцать первая

Состояние петроградского гарнизона. Вопрос о вызове гвардейской кавалерии. Отъезд государя в Ставку. Уличные демонстрации и думские речи. Перерыв думской сессии для достижения компромисса.

Беспорядки в Павловском полку. Военный бунт 27 февраля. Захват Таврического дворца восставшей толпой. Совет рабочих депутатов. Использование революционерами Думского комитета.

Отправка войск с фронта. Выезд государя в Царское Село. Ложная информация Ставки о положении в столице. "Приказ № 1". Спокойствие в провинции.

Движение верных войск на Петроград. Государь в Пскове. Ночной разговор государя с ген. Рузским. Отмена движения войск. Родзянко о необходимости отречения. Телеграммы ген. Алексеева и командующих фронтами. Согласие государя на отречение; фактическая безвыходность.

Программа Временного правительства. Милюков о "старой династии". Гучков и Шульгин в Пскове. Манифест 2 марта 1917 г. "Крушение на пороге победы".

За время войны уличные беспорядки были сравнительно редки. Сдерживало представление о законах военного времени. Кроме восстания туземцев в Туркестане (летом 1916 г.) и московского антинемецкого погрома (в мае 1915 г.), с начала войны в России крупных волнений не было. Осенью 1916 г. в Петрограде, во время одной демонстрации в фабричном районе, солдаты одного запасного батальона стали стрелять по казакам, разгонявшим толпу. Но этот инцидент не привлек к себе особого внимания, и в печать - из-за цензуры - вообще не попал.

Между тем в Петрограде и окрестностях к началу 1917 г. скопилась солдатская масса около 200000 человек. Большей частью это были новобранцы, не видавшие огня;¹ имелись также команды выздоравливающих. Предполагалось, что ко времени весеннего наступления, к концу марта, эти части будут почти целиком отправлены на фронт. Это были запасные батальоны гвардейских полков, ничего, кроме названия и двух-трех офицеров, не имевшие общего с находившимися на юго-западном фронте славными воинскими частями. В казармах царила невероятная теснота: нары для спанья были поставлены в три ряда. Ученье производилось на улицах и площадях города. Солдатская масса жила столичными слухами, общалась с рабочим населением, настроенным пораженчески. В газетах солдаты читали речи и резолюции против правительства. Убийство Распутина привлекло их внимание ко всем грязным сплетням, связанным с этим именем. Вышедшие из лазаретов рассказывали об ураганном огне, о газах, о страшных потерях. Солдатская масса была проникнута одним страстным желанием - чуда, которое избавило бы ее от необходимости "идти на убой". Эту массу, почти не знавшую своих офицеров, держал в повиновении только железный обруч дисциплины. "Что страшнее немецкой пули? Только своя пуля": эта фраза была характерна для солдатских настроений...

г---------------------------------------------------

¹ Призыв Новобранцев, родившихся в 1898 г., состоялся 7 февраля 1917 г. (почти на три года раньше нормального срока); казармы, таким образом, были полны молодыми людьми 18 и 19 лет. По всей России призыв прошел без каких-либо инцидентов...

L___________________________________________________

Ни градоначальник, ген.-м. Балк, ни командующий войсками округа, ген. штаба ген.-лейт. Хабалов, назначенные в конце 1916 г., не считали, однако, положение угрожающим. Только министр внутренних дел А. Д. Протопопов получавший обильные сведения от охранного отделения, был обеспокоен состоянием умов в столице и затребовал данные о наличии сил для поддержания порядка. Ему было сообщено, что полиция, конные части и учебные команды полков насчитывают 10000 человек. Этого было мало для города, население которого достигло 2 с половиной миллионов за время войны, - даже если не иметь в виду возможности волнений среди солдат.

А. Д. Протопопов доложил об этом государю в середине января. Государь поручил исполняющему обязанности начальника штаба, ген. В. И. Гурко, принять меры для пополнения петроградского гарнизона гвардейскими частями с фронта, поочередно отводимыми на отдых. В первую очередь предполагалось вызвать 1-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию и гвардейский экипаж. Ген. Гурко, однако, встретил возражение со стороны ген. Хабалова, заявившего, что в казармах совершенно нет места и что запасные батальоны сейчас некуда вывести. Ген. Гурко, не придавая, очевидно, этой мере первостепенного значения, не настоял на ее проведении в жизнь, кавалерию так и не вызвали, ограничившись гвардейским флотским экипажем, который было легче разместить. По словам Протопопова,¹ государь был крайне недоволен тем, что гвардейскую кавалерию не привели в Петроград.

г---------------------------------------------------

¹ "Предсмертная записка" Протопопова, написанная в августе 1918 г., была передана М. А. Рысс и опубликована в "Голосе Минувшего на чужбине", 1926 г., №2.

L___________________________________________________

Проведя в столице более двух месяцев, государь счел необходимым побывать на некоторое время в Ставке. Государыня и А. Д. Протопопов убеждали его не уезжать (у наследника в это время как раз начиналась корь, которою затем заболели и другие царские дети). Государь обещал вернуться возможно скорее и 22 февраля выехал из Царского. Дня за три до возвращения государя в Ставку туда прибыл ген. М. В. Алексеев, который провел несколько месяцев на излечении в Крыму. Приезд начальника штаба был для Ставки неожиданным тем более, что ген. Алексеев вернулся еще явно больным.

В Думе шла, казалось, обычная парламентская борьба. Она решила отклонить проведенный по 87-й ст. закон о Главном управлении государственного здравоохранения. Это ведомство, во главе которого стоял проф. Г. Е. Рейн, должно было объединить и согласовать меры по борьбе с эпидемиями и с антисанитарными условиями жизни; оно было создано по настоянию государя, вопреки желанию кабинета Штюрмера, желавшего избежать нового конфликта с Г. думой. Когда думская комиссия отвергла проект, Г. Е. Рейн взял его обратно, и Г. дума особой резолюцией выразила мнение, что это означает упразднение ведомства здравоохранения. ¹

г---------------------------------------------------

¹ Проф. Г. Е. Рейн в своей книге "Из пережитого" (т. II, с. 190-271) дает обстоятельное и точное изложение событий 23 февраля - 1 марта; это - единственное подробное описание происшедшего со стороны члена последнего императорского правительства.

L___________________________________________________

Отъезд государя точно послужил сигналом для врагов порядка; на следующий же день, 23 февраля, начались серьезные уличные манифестации.

В середине февраля сильные снежные заносы замедлили движение поездов. А. И. Гучков в Г. совете 20 февраля выступил с речью, обращавшей внимание на расстройство транспорта, угрожающее снабжению столицы. По городу ходили слухи, что скоро хлеба не будет. Обыватели начали делать запасы, печь сухари - и в результате действительно получилось, что запасы хлеба во многих пекарнях и булочных не удовлетворяли всего спроса. Из "хвостов", так и не дождавшихся хлеба, стали образовываться первые кучки недовольных, бродившие по улицам с криками: "Хлеба! Хлеба!" Эти кучки, разраставшиеся в толпы, состоявшие сначала главным образом из женщин и детей, не вызывали особого беспокойства. Но 23 февраля бастовало уже 90 000 рабочих; и комитет партии с.-д. большевиков Выборгской стороны постановил использовать народное движение для организации всеобщей забастовки.

Манифестации стали принимать политический характер; появились красные флаги и плакаты: "Долой самодержавие! " и "Долой войну! ".

24 февраля в газетах было помещено официальное сообщение: "Хлеб есть", в котором объяснялось, что запасы муки вполне достаточны; военное ведомство уделило для нужд гражданского населения часть интендантских запасов, и недостаток хлеба был устранен. Движение, однако, не утихло, а продолжало разрастаться. Казаки и другие конные части, вызванные в помощь полиции, рассеивали толпы; те разбегались - и собирались вновь на ближайшей же улице. К демонстрантам было снисходительное отношение; говорили: "Ведь они только просят хлеба..." Однако случаи насилия толпы над полицией учащались: за 23 и 24 февраля было избито 28 городовых.

Г. дума видела в этих беспорядках только лишний повод для обличения продовольственной политики власти. Совет министров не придавал демонстрациям особого значения и в заседании 24 февраля вообще их не касался. Он был занят конфликтом с Г. думой; часть министров считала, что следовало бы произвести перемены в кабинете и пойти на соглашение с думским "блоком".

25 февраля волнения распространились на Невский и на всю центральную часть города. Знаменская площадь перед Николаевским вокзалом превратилась в арену непрерывного митинга. С пьедестала памятника имп. Александру III произносились революционные речи, главным содержанием которых было: "Долой войну!" В толпе, слушавшей речи, было немало солдат. Настроение толпы было неустойчивым. Отдельные жесты оказывались решающими. На Знаменской площади пристав Крылов, попытавшийся вырвать у демонстрантов красный флаг, был убит выстрелом из револьвера; митинги невозбранно продолжались. На Трубочном заводе, наоборот, поручик Госсе застрелил одного агитатора, который угрожал ему кулаком: толпа тотчас разбежалась, побросав флаги и плакаты.

Поздно вечером состоялось заседание кабинета; снова начались разговоры о том, что следовало бы просить государя назначить других министров: думские настроения еще казались гораздо серьезнее уличных беспорядков. Было известно, что 28 февраля ожидаются новые резкие выступления в Думе - должна голосоваться резолюция, осуждающая продовольственную политику Риттиха. В правительстве было два течения: одни, как А. Д. Протопопов, Н. А. Добровольский, считали, что Г. думу следует распустить после резких выступлений, как предполагал еще Трепов. Другие стояли за уступки, вели переговоры с думским большинством. И те, и другие сошлись на том, что следует объявить перерыв думской сессии на несколько недель; это было единогласно решено в заседании 25 февраля. Перерыв сессии на срок не позднее апреля был решен по предложению сторонников компромисса с Думой в целях избежания резкого конфликта, ведущего к роспуску, после разговора Риттиха и Покровского с представителями думского блока. Сторонники уступок - их было, видимо, большинство - надеялись, что за время перерыва будет достигнуто соглашение и что сессия возобновится уже при другом кабинете. Кн. Голицын отправил государю телеграмму в этом смысле.

Между тем государь в Ставке получил только 25 февраля сообщение о том, что беспорядки в столице разрастаются. Он сразу понял необходимость самых энергичных мер и телеграфировал командующему войсками ген. Хабалову: "Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны против Германии и Австрии". Когда в Совете министров было об этом доложено, некоторые члены кабинета высказали сомнение, настолько ли серьезны эти беспорядки, чтобы требовались энергичные меры. Но все признали, что если действительно на улицах начинают убивать приставов и стрелять по казакам, - репрессии необходимы.

Движение развивалось без видимого плана. Его разжигали самые разные элементы. Несомненно, и германские агенты работали весьма активно. Крайние левые пользовались случаем для произнесения зажигательных речей; по заводам распространялся лозунг: "Совет рабочих депутатов". Обыватель злорадствовал, видя, что власть никак не может справиться с "кучками"; казаков хвалили за вялость при разгоне демонстраций. А в думских кругах надеялись, что эти беспорядки заставят власть пойти им навстречу...

26 февраля было воскресенье. Демонстрации начались несколько позже (Хабалов уже поспешил сообщить в Ставку, что утром наблюдается успокоение) - но затем столкновения толпы с полицией, казаками и вызванными им в помощь учебными командами некоторых полков приняли кровавый характер. Во многих местах раздавалась стрельба. Имелись убитые и раненые - число их установлено не было. К вечеру в кругах сторонников движения наблюдали, однако, упадок духа. Собравшиеся на квартире Керенского представители крайних левых групп приходили к заключению, что "правительство победило". Публика была во власти самых фантастических слухов: 26 февраля газеты уже не вышли.

Но в этот день 26-го, около 4 часов дня, произошло весьма серьезное событие. 4-я рота запасного батальона Павловского полка (в ней было 1500 человек), столпившись на улице около своих казарм, неожиданно открыла беспорядочный огонь по войскам, разгонявшим толпу. Началась перестрелка. Были спешно вызваны несколько рот соседних полков. Район столкновения был оцеплен. Прибыли командир полка, а также полковой священник, чтобы "урезонить" солдат. Те, отчасти под влиянием увещаний, отчасти потому, что оказались окружены, ушли обратно в казармы и сдали оружие (впрочем, 21 винтовки не досчитались); 19 зачинщиков были арестованы и отвезены в Петропавловскую крепость.

Вечером Родзянко отправил ген. Алексееву длинную телеграмму, прося доложить государю, что причина волнений - "полное недоверие к власти", и настаивал на образовании "правительства, пользующегося доверием всего населения". "Иного выхода на светлый путь нет", - писал председатель Г. думы, очевидно, все еще полагавший, что революционных рабочих и бунтующих солдат могло бы успокоить думское министерство. Не все деятели блока разделяли такую уверенность Родзянко. "Я чувствовал их, моих товарищей по блоку, - вспоминает об этом дне Шульгин. - Мы были рождены, чтобы под крылышком власти хвалить или порицать. Мы способны были, в крайнем случае, безболезненно пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи... Под условием, чтобы Императорский караул охранял нас. Но перед возможным падением Власти, перед бездонной пропастью этого обвала - у нас кружилась голова и немело сердце. Бессилие смотрело на меня из-за белых колонн Таврического дворца. И был этот взгляд презрителен до ужаса..."

Государь, всегда отличавшийся исключительной выдержкой, сохранял и теперь внешнее спокойствие; но он предчувствовал беду. Впервые после поражения при Сольдау, затем несколько раз во время отступления 1915 г., "старое сердце" - как он называл это в письмах государыне - давало себя знать. Так и в эти дни: 26 февраля он писал: "Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в груди, продолжавшуюся четверть часа. Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота".

Всю ночь с 26 на 27 февраля командующий войсками ген. Хабалов и военный министр ген. Беляев получали тревожные сообщения из казарм. Слухи проверялись и оказывались ложными; им уже переставали верить, когда они получили страшное подтверждение: в 7 ч. утра восстал запасной батальон Волынского полка. Унтер-офицер Кирпичников (сын профессора, студент, призванный в армию в 1915 г.) ночью собрал солдат и убедил их восстать против "самодержавия"; когда наутро в казармы прибыл начальник учебной команды капитан Лашкевич, то солдаты отказались повиноваться, убили его и высыпали толпой на улицу.

Для солдат "выступление" было много страшнее, чем для рабочих: "Вы вернетесь к себе домой, а мы под расстрел", - говорили солдаты рабочим-агитаторам, которые звали их на демонстрации. Выйдя с оружием на улицу, солдаты знали, что совершили преступление и что только успех может обеспечить им безнаказанность.

Утром, кроме волынцев, восстали еще и павловцы (их призывали спасти арестованных товарищей), а также литовцы. Вся Выборгская сторона была уже во власти рабочих. Через Литейный мост революционные толпы перешли на левый берег Невы, где они встретились и слились в одну массу с восставшими полками.

Ген. Хабалов и ген. Беляев стали спешно вызывать более надежные воинские части для защиты центра города. Отряд около 1000 человек под командой полк. л.-гв. Преображенского полка А. П. Кутепова был двинут в сторону очага восстания, но ему не удалось проникнуть дальше Кирочной улицы. Огромное большинство войск считалось ненадежным, и их предпочитали оставлять в казармах.

К середине дня восставшие овладели почти всей правобережной частью города, а также Литейной и Рождественской частями. В их же руках были южные рабочие кварталы. На Невском слышалась беспорядочная стрельба. Таврический дворец, в котором обычно заседала Г. дума, оказался в районе, захваченном восставшими.

С утра в здании Г. думы собралось довольно много депутатов. Так как газет не было, большинство еще не слышало о перерыве сессии. Начались частные совещания. Никто не знал в точности, что происходит: говорили о солдатских бунтах. Настроение было подавленное. "Словесная борьба кончилась... - отмечает Шульгин. - Она не предотвратила революции... А, может быть, даже ее ускорила".

Совещание депутатов признало, что Г.дума, ввиду перерыва сессии, заседать не может, но решено было пока не расходиться и ждать событий. Был образован "Временный комитет" из представителей фракций блока и крайних левых. В это время толпа, достигшая Таврического дворца, ворвалась во двор и проникла внутрь здания. "С первого же мгновения этого потопа отвращение залило мою душу. Пулеметов - вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе", - пишет Шульгин и констатирует: "С этой минуты Г. дума, собственно говоря, перестала существовать".

Но если Г.дума уже 27 февраля перестала существовать как реальная величина - ее имя оказалось весьма сильным орудием в руках революционных сил. От имени Временного комитета по всей стране рассылались телеграммы, изображавшие положение в совершенно искаженном виде.

Рабочая группа Военно-промышленного комитета, освобожденная из тюрьмы "Кресты" революционной толпой, тотчас отправилась в здание Г. думы и там, вместе с депутатами-социалистами и несколькими представителями крайних левых партий, образовала первый "Исполнительный комитет Совета рабочих депутатов". По всем заводам были разосланы "верныелюди"; рабочим предлагалось немедленно произвести выборы в Совет (по одному делегату на тысячу рабочих), заседание которого назначалось на 7 час. вечера. Этот "самочинный" исполнительный комитет принял еще одно важное практическое решение: сообразив, что восставшие солдаты скоро почувствуют голод и жажду, комитет тотчас же занялся реквизициями запасов продовольствия для "революционной армии"; Таврический дворец превращался не только в боевой штаб, но и в питательный пункт. Это сразу создавало практическую связь между "Советом" и солдатской массой.

К наступлению темноты власти еще владели мостами через Неву (кроме Литейного), но на левом берегу не было сплошного заградительного кордона - от окраин к центру продвигались толпы. Слышалась стрельба из ружей и пулеметов.

В 6 час. вечера в Мариинском дворце собрался Совет министров. Члены кабинета, явно не понимавшие истинную природу движения, видели в нем продолжение думской кампании против Протопопова и стали убеждать его "сказаться больным" - на что Протопопов, совершенно подавленный событиями, согласился. В результате был подписан приказ о том, что Протопопов "по болезни сдал должность старшему товарищу министра". Приказ этот "Известия думского комитета журналистов" справедливо называли "смехотворным". Государь в ответ на сообщение об этом телеграфировал кн. Голицыну: "Перемены в личном составе при данных обстоятельствах считаю недопустимыми". Увольнение министра внутренних дел на фоне анархического солдатского бунта было для власти только совершенно бесполезным самоунижением.

Вечером 27-го в зале заседаний Г. думы состоялось первое собрание Совета рабочих депутатов. Председателем был избран Н. С. Чхеидзе. Собралось несколько сот человек. Один за другим на трибуну выходили представители восставших полков и обещали "защищать революцию". Выбрали Исполнительный комитет (в котором преобладали испытанные циммервальдисты) и "литературную комиссию", которая тотчас же занялась составлением "манифеста" и подготовкой выпуска "Известий Совета". Руководители Совета в эти первые дни были - левый с.-р. Александрович, Суханов (Гиммер) и Стеклов (Нахамкес).

Вечером верные войска сосредоточились на площади Зимнего дворца. Там находились ген. Беляев, ген. Хабалов и назначенный командующим верными воинскими частями ген. Занкевич. Но вел. князь Михаил Александрович просил их перейти в Адмиралтейство, чтобы не подвергать обстрелу художественные ценности Эрмитажа и Зимнего дворца. На следующее утро весь город уже находился в руках восставших, кроме района Адмиралтейства, где до полудня держались верные войска (около 1500 человек). Но морской министр Григорович просил не подвергать Адмиралтейство, где хранились ценные кораблестроительные чертежи, риску обстрела из орудий - и отряд, сложив оружие, небольшими группами был распущен по казармам.

Грузовики с красными флагами, переполненные солдатами и вооруженными рабочими, с бешеной скоростью носились по столице. Группы солдат бродили по улицам, стреляя в воздух и крича: "Довольно, повоевали!" (По-видимому, эта стрельба в воздух и создала представление о какой-то стрельбе с крыш сторонников "старого режима", чего на самом деле не было). Кучки людей врывались в частные квартиры, уводили оттуда министров и других сановников - всех везли в Таврический дворец, который обращался, в добавление к прочим задачам, в революционный участок.

Временный комитет, избранный накануне совещанием депутатов, не мог ничему помочь и ничему помешать; он занялся пропагандой. Был выпущен, одновременно с "Известиями Совета", другой листок, в котором давалась своя версия событий: все будто бы началось с указа о "роспуске" Думы; Дума не подчинилась; "народ" ее поддержал; полки присоединились к народу, предоставили себя в распоряжение Г. думы...¹ Это писалось в то время, когда Дума вообще уже не могла собраться, когда в ее помещении уже заседал другой, самочинный "парламент"...

г---------------------------------------------------

¹ П. Н. Милюков в своих показаниях Следственной комиссии впоследствии прямо заявил, что "роспуск" Думы только случайно совпал с началом восстания.

L___________________________________________________

Пользуясь ж.-д. телеграфом, депутат Бубликов (прогрессист) 28 февраля разослал по всей России телеграмму, начинающуюся словами: "По поручению Комитета Г. думы, сего числа я занял министерство Путей Сообщения", далее от имени Родзянко объявлялось, что "Г. дума взяла в руки создание новой власти".

28-го движение перекинулось в окрестности столицы. В Кронштадте оно приняло особенно кровавый характер: восставшие матросы убили адм. Вирена, десятки офицеров были истреблены, остальных заточили в подземные казематы. В Царском Селе восставшие разгромили все склады спиртных напитков. Части, охранявшие дворец, в котором находилась царская семья, объявили "нейтралитет"...

Солдатская масса, лишенная офицеров, обратилась в вооруженную толпу, злобную и трусливую, одинаково готовую разорвать на части всякого "недруга" и разбежаться во все стороны при первом залпе...

При первом известии о военном бунте государь решил отправить в Петербург ген. Н. И. Иванова, популярного в армии и в стране старого генерала, с чрезвычайными полномочиями для восстановления порядка. До его прибытия полнота власти - чисто номинальная - сохранялась за кн. Голицыным. Он распорядился, чтобы одновременно с трех фронтов было отправлено по две кавалерийских дивизии, по два пехотных полка из самых надежных и пулеметные команды.¹ В 10 час. 25 мин. вечера 27 февраля об этом было из Ставки сообщено ген. Беляеву в Петроград.

г---------------------------------------------------

¹ С северного фронта были вызваны: 67-й и 68-й пех. полки, 15-й уланский Татарский и 3-й уральский казачий полки; с западного - 34-й и 36-й пех. полки, 2-й гусарский Павлоградский и 2-й Донской казачий; с юго-западного фронта - л.-гв. Преображенский, 3-й и 4-й гвардейские стрелковые полки. Отправка войск с северного и западного фронта происходила 28 февраля и 1 марта; на юго-западном фронте она должна была состояться 2 и 3 марта.

L___________________________________________________

В это время вел. князь Михаил Александрович по телефону из Петрограда просил ген. Алексеева доложить государю, что для успокоения необходимо увольнение Совета министров и назначение нового премьера; "со своей стороны полагаю, что таким лицом мог быть бы кн. Львов".

Государь повелел на это ответить, что в Петроград отправляются войска и что дальнейшие решения он примет по прибытии в Царское Село. Государь ясно сознавал, что, когда идет солдатский бунт и убивают офицеров, "уступки" только подливают масло в огонь, вызывая представление о слабости и уверенность в безнаказанности. Когда вслед за великим князем в том же смысле высказался и ген. Алексеев, доложивший телеграмму ген. Рузского ("при существующих условиях меры репрессий могут только обострить положение") - государь, по словам ген. Алексеева, "не захотел и разговаривать с ним".

Отряд ген. Иванова, состоявший из батальона в 700 георгиевских кавалеров, задержался с отправкой и только около часу дня 28 февраля отбыл из Могилева по Московско-Виндаво-Рыбинской жел. дороге. Части с северного фронта, отправленные в его распоряжение, начали прибывать в окрестности столицы раньше, нежели поезд ген. Иванова.

Отдав все распоряжения об отправке войск на Петроград, государь решил сам выехать в Царское Село. Это решение было, очевидно, вызвано тревогой за семью - быть может, желанием быть в центре событий на случай необходимости быстрых решений. Этот отъезд из Ставки оказался роковым.

28 февраля в столице царила анархия, в Кронштадте шла резня, единственной фактической властью был Совет. Но кто-то сообщал в Ставку совершенно иные данные, которым ген. М. В. Алексеев, очевидно, поверил: "Частные сведения говорят, что 28 февраля в Петрограде наступило полное спокойствие, войска примкнули к Временному Правительству в полном составе, приводятся в порядок. Временное Правительство под председательством Родзянко заседает в Г. думе и пригласило командиров воинских частей для получения приказаний по поддержанию порядка. Воззвание к населению, выпущенное Временным Правительством, говорит о необходимости монархического начала в России и необходимости новых выборов (?) для выбора и назначения правительства".

Эти явно ложные сведения, сообщенные кем-то в Ставку, сыграли огромную роль в дальнейшем ходе событий. Начальник штаба ген. М. В. Алексеев, получив сообщение о "благополучном" течении событий в столице, начал самостоятельно информировать верхи армии. Пресловутая телеграмма об "успокоении" была между 1 и 2 часами дня 1 марта передана, за № 1833, всем командующим фронтами, причем в телеграмме ген. Рузскому добавлялось: "Доложите его Величеству все это и убеждение, что дело можно привести мирно к хорошему концу, который укрепит Россию".

В Пскове имелись несколько иные вести из Петрограда: получив телеграмму об "успокоении", ген. Данилов в ответ запросил, "откуда у наштаверха сведения, заключенные в телеграмме 1833" - и получил (в 5 час. дня, 1 марта) неопределенный ответ: эти сведения "получены из Петрограда из различных источников и считаются (?) достоверными".

Государь провел 28 февраля в дороге, не получая новых известий. Он следовал по пути Смоленск-Вязьма-Лихославль, чтобы оставить кратчайший путь (через Дно) свободным для воинских эшелонов. В ночь с 28 февраля на 1 марта на ст. Малая Вишера (в 150 верстах от Петрограда) царские поезда были остановлены: сделалось известно, что следующая большая станция, Любань, занята "революционными войсками", и охрана поезда была сочтена недостаточной для вступления в вооруженную борьбу. Царские поезда сперва решили направить в Царское по Московско-Виндаво-Рыбинской жел. дороге; но дальше ст. Дно им продвинуться не удалось. Там получены были телеграммы из Петрограда, сообщавшие, что Родзянко выезжает к государю на ст. Дно; но потом стало известно, что Родзянко не едет, и царский поезд проследовал в Псков, в ставку командующего северным фронтом ген. Рузского, куда государь прибыл вечером 1 марта, после сорока часов, проведенных к пути.

В Петрограде за это время революционные элементы уже успели организоваться. В название Совета рабочих депутатов было вставлено: "и солдатских". Отдельные воинские части с красными флагами являлись в Таврический дворец; их приветствовали ораторы Совета и Думского комитета. 1 марта, в 4 часа дня, туда прибыл и вел. князь Кирилл Владимирович, заявивший, что он, как и его гвардейский экипаж, предоставляет себя в распоряжение комитета Г.думы. Этот шаг, понятый всеми как присоединение великого князя к революции, произвел в те дни немалое впечатление. Великий князь впоследствии объяснял, что он имел в виду поддержать умеренные элементы против крайних. В тот же день четыре великих князя составили манифест, обещавший от имени государя ответственное министерство; этот документ им не удалось нигде опубликовать.

Фактическая власть принадлежала крайним левым; Суханов и Стеклов были могущественнее, чем Родзянко. Попытка думской военной комиссии призвать солдат к повиновению офицерам вызвала такую реакцию со стороны недоверчивой солдатской массы, что председатель комиссии, полк. Энгельгардт, поспешил издать распоряжение: всякий, кто попытается отбирать оружие у солдат, подлежит расстрелу... Но этим дело не ограничилось. Совет рабочих депутатов на заседании 1 марта постановил принять меры для обеспечения интересов "революционных солдат". Была тут же составлена резолюция, получившая широкую известность под названием "приказа № 1".

Этот "приказ" состоял из семи пунктов. Солдатам предписывалось: 1) избирать полковые, батальонные и ротные комитеты; 2) выбрать депутатов в Совет; 3) в политических делах слушаться только Совета и своих комитетов; 4) думские приказы исполнять только, когда они не противоречат решениям Совета; 5) держать оружие в распоряжении комитетов и "ни в коем случае не выдавать его офицерам даже по их требованию". Последними двумя пунктами объявлялось "равноправие" солдат с офицерами вне строя, отмена отдачи чести, титулования и т. д.

Этот приказ, немедленно проведенный в жизнь в Петроградском гарнизоне, был издан вечером 1 марта и на следующее же утро появился в "Известиях". В это время между Исполнительным комитетом Совета и Думским комитетом происходили переговоры о составлении Временного правительства. "Фактически 27 февраля партия социалистов овладела Петроградским гарнизоном и по этой причине сделалась хозяйкой положения, но до поры до времени скрывала свою игру", - писал Родзянко в своих мемуарах; 1 марта он, однако, телеграфировал ген. Рузскому, что "правительственная власть перешла в настоящее время к Временному Комитету Г. думы". Сам Совет всячески поощрял такие заявления.

У социалистов почти не было вождей: все их видные лидеры были в эмиграции или в ссылке. Кроме того, существовала "опасность военного движения в Петрограде". Настроение фронта сильно беспокоило революционные крути. Они поэтому стремились использовать Г.думу в качестве прикрытия; для этого они предлагали Думскому комитету взять власть в руки - иными словами, открыто порвать с законностью.

Приказ № 1 привел в ужас всех, кто был близок к армии. А. И. Гучков заявил, что при подобных условиях он войти в правительство не согласен, тем более, что "хозяева положения" уже отказались напечатать составленное Гучковым воззвание о "войне до победного конца".

В Москве 28 февраля начались массовые демонстрации с красными флагами; центром движения было здание городской Думы, где к вечеру уже заседали Совет рабочих депутатов и Комитет общественных организаций. 1 марта, после слабых попыток сопротивления у арсенала и в манеже, весь московский гарнизон - состоявший из запасных батальонов - перешел на сторону восставших; командующий войсками ген. Мрозовский, остававшийся верным долгу, был подвергнут домашнему аресту.

Та же картина наблюдалась в двух-трех больших городах (Харьков, Н. Новгород). В Твери толпа убила губернатора, Н.Г. Бюнтинга. (Видя надвигающуюся толпу, он соединился по телефону с викарным епископом и исповедался.) Но в большей части провинции все оставалось спокойно; телеграммы о волнениях в столице задерживались властями. В Ростове-на-Дону местная правая газета "Ростовский Листок" сообщила (2 марта), на основании рассказов приезжих из Петрограда, что начавшиеся там события кончаются "конфузом блоку", что Г.дума распущена, что в правительство входят правые деятели - Марков и Замысловский...

Отряд ген. Иванова, медленно продвигаясь от Могилева, достиг вечером 1 марта Царского Села. По пути железнодорожники пытались задерживать поезд; но угроза полевым судом оказалась достаточной. На станциях ближе к столице встречались кучки "революционных" солдат: ген. Иванов, в виде меры воздействия, ставил их на колени. Сопротивления не было.

67-й пехотный полк прибыл на ст. Александровскую Варшавской ж.д., в нескольких верстах от Царского Села. Наоборот, 68-й полк остановился около Луги: лужский гарнизон восстал, и солдаты не хотели идти дальше на Петроград. Но с фронта продолжали продвигаться другие воинские части.

Положение в Петрограде не оставляло сомнений в том, что никакие политические меры, никакие "уступки" не могли прекратить анархический солдатский бунт против войны. Только подавление этого бунта могло еще остановить начавшийся развал и дать России шанс продолжать войну.

Верные войска, несомненно, еще имелись на фронте: так, от командующего 3-м конным корпусом гр. Ф. А. Келлера и от гвардейской кавалерии посланы были государю в эти дни выражения готовности за него умереть; офицеры л.-гв. Преображенского полка во главе с полк. Ознобишиным в Могилеве заявили, что их солдаты держали себя твердо и охотно грузились в вагоны, когда 1 -я гвардейская дивизия получила приказ идти в Петроград для подавления беспорядков. Были, конечно, и другие части, верные долгу.

В лагере восставших царила тревога. Депутат Бубликов в своих воспоминаниях отмечает: "Достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание было подавлено. Больше того, его можно было усмирить простым перерывом ж.-д. движения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться. В марте еще мог вернуться царь. И это чувствовалось всеми: недаром в Таврическом дворце несколько раз начиналась паника".

Но победить анархию мог только государь во главе верных ему войск, а не "ответственный кабинет" из думских деятелей, находившихся во власти Совета рабочих и солдатских депутатов. Вообще, всякое правительство, образованное в восставшем Петрограде - кто бы ни стоял во главе, великий князь, или Родзянко, или кн. Львов, или Керенский, - было бы пленником солдатской массы. Нельзя было потушить пожар изнутри горящего здания.

Между тем руководители армии - как ген. Алексеев, так и ген. Рузский - имели совершенно ложное представление о происшедшем. Они верили, что в Петрограде - правительство Г. думы, опирающееся на дисциплинированные полки; ради возможности продолжать внешнюю войну они хотели прежде всего избежать междоусобия. Они не знали, что все движение происходит под красным флагом. Они верили, что в Петрограде есть с кем сговариваться...

В тот самый час, когда отряд ген. Иванова подходил к Царскому Селу, а Совет рабочих депутатов принимал "приказ № 1", царский поезд прибыл на псковский вокзал. Командующий северным фронтом ген. Н. В. Рузский, доверяя сведениям, полученным из Ставки, считал, что в Петрограде - порядок, что там уже действует монархическое Временное правительство во главе с Родзянко. Были у него и новые вести от ген. Алексеева о переходе Москвы и Балтийского флота на сторону "Временного комитета". Ген. Алексеев прислал также на имя государя проект манифеста, поручающего Родзянко составление "ответственного министерства". Свое собственное мнение ген. Н. В. Рузский выразил свите государя весьма открыто. "Остается, - сказал он, - сдаваться на милость победителей", считая, что "победители" - это думский блок.

В тот же вечер, 1 марта, государь имел с ген. Рузским разговор, продолжавшийся несколько часов. О содержании этого разговора, происходившего с глазу на глаз, известно только по изложению самого ген. Рузского, записанному С. Вильчковским.¹ Ген. Рузский "с жаром доказывал" необходимость ответственного министерства. Государь возражал "спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения". "Я ответственен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится, - сказал государь, - будут ли ответственны министры перед Думой и Г. Советом - безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело..." "Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена... и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей". (Следует при этом иметь в виду, что и государь не знал о том, какая анархия фактически царит в столице.)

г---------------------------------------------------

¹ "Русская Летопись", книга третья. Париж, 1922.

L___________________________________________________

Ген. Рузский не указывает, какими доводами, после долгого разговора, он добился согласия на "ответственное министерство". Известно одно: еще во время этого разговора от имени государя (в 12 час. 20 мин. ночи с 1 на 2 марта) была послана ген. Иванову телеграмма: "Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать". В то же время ген. Рузский своей властью распорядился не только прекратить отправку войск в подкрепление ген. Иванову, но и вернуть обратно в Двинской район уже отправленные с северного фронта эшелоны. В ту же ночь из Ставки было послано на западный фронт, от имени государя, предписание: уже отправленные части задержать на больших станциях, остальных - не грузить. Что касается войск с юго-западного фронта (гвардии), то Ставка еще днем 1 марта сообщила ген. Брусилову, чтобы отправка не производилась до "особого уведомления".

В результате того же разговора в Ставку было сообщено, что государь соглашается поручить Родзянко составление кабинета "из лиц, пользующихся доверием всей России".

Сам М. В. Родзянко в это время находился под бдительным надзором представителей Совета. Он хотел выехать к государю на ст. Дно: ему отказались предоставить поезд. Движение войск с фронта до крайности тревожило революционеров; они боялись, как бы Родзянко, вырвавшись из их власти, "не перешел на сторону врага"... Председатель Временного комитета хотел переговорить с ген. Рузским по прямому проводу: левые не желали допустить и этого. "Пусть господа рабочие и солдатские депутаты дадут мне охрану или поедут со мной, - говорил Родзянко, - а то меня еще арестуют там на телеграфе".

Наконец, в 3 часа 30 мин. утра 2 марта, Родзянко пустили на телеграф. Ген. Рузский сообщил ему, что результат достигнут: государь поручает председателю Думы составить министерство доверия. Это звучало иронией. Родзянко стал объяснять, что сейчас самое главное - это прекратить отправку войск с фронта - иначе "нельзя сдержать войска, не слушающие своих офицеров". "Ненависть к династии дошла до крайних пределов, - говорил он, - раздаются грозные требования отречения в пользу сына при регентстве Михаила Александровича".

Ген. Рузский, видимо, начал понимать, насколько он заблуждался относительно положения в Петрограде. "Я сегодня сделал все, что подсказывало мне сердце, - сказал он, - чтобы найти выход для обеспечения спокойствия теперь и в будущем... Приближается весна, нам нужно сосредоточить усилия по подготовке к активным действиям". Родзянко стал уверять, что "весь народ" хочет вести войну до победного конца и что при исполнении требований "народа" все пойдет отлично: "наша славная армия не будет ни в чем нуждаться... ж.-д. сообщение не будет затруднено... крестьяне и все жители повезут хлеб, снаряды и другие предметы снаряжения".

"Дай, конечно, Бог, чтобы ваши предположения в отношении армии сбылись, - ответил ген. Рузский, - но имейте в виду, что всякий насильственный переворот не может пройти бесследно; что, если анархия перекинется в армию, и начальники потеряют авторитет власти? Что будет тогда с родиной нашей? " Родзянко ответил, что переворот "может быть добровольный и вполне безболезненный для всех".

Ген. Рузский тотчас сообщил об этом разговоре ген. Алексееву. Тот, со своей стороны, разослал (в 10 час. 15 мин. утра) командующим фронтами циркулярную телеграмму, передавая слова Родзянко о необходимости отречения государя. "Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения", - добавлял от себя ген. Алексеев. "Необходимо спасти действующую армию от развала; продолжать до конца борьбу с внешним врагом; спасти независимость России и судьбу династии".¹ Начальник штаба государя предлагал командующим фронтами, если они с ним согласны, немедленно телеграфировать об этом государю в Псков.

г---------------------------------------------------

¹ Заблуждение ген. Алексеева относительно истинного положения было, очевидно, искренним. Ген. Лукомский сообщает, что уже 3 марта рано утром ген. Алексеев сказал: "Никогда не прощу себе, что поверил в искренность некоторых людей, послушался их и послал телеграмму Главнокомандующим по вопросу об отречении Государя от Престола..."

Ген. Рузский - согласно упомянутой записи С. Вильчковского - очень скоро "потерял веру в новое правительство" и чувствовал, что "в своей длительной беседе с государем вечером 1 марта поколебал устои Трона, желая их укрепить... Глубоко страдал он нравственно до конца своей жизни и не мог без волнения говорить о трагических днях 1 и 2 марта". (Ген. Рузский был расстрелян большевиками на Кавказе в октябре 1918 г.)

L___________________________________________________

В 2 часа 30 мин. ген. Алексеев уже препроводил ген. Рузскому ответ командующих фронтами.

В. к. Николай Николаевич писал, что необходимы "сверхмеры" и что он, как верноподданный, коленопреклоненно молит его величество "спасти Россию и Вашего Наследника.:. Осенив себя крестным знамением, передайте ему - Ваше наследие. Другого выхода нет".

Ген. Брусилов просил доложить государю, что единственный исход - "без чего Россия пропадет" - это отречение. Ген. Эверт указывал, что "на армию в настоящем ее составе при подавлении внутренних беспорядков рассчитывать нельзя"; поэтому он, верноподданный, умоляет принять решение, "единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии".

Ген. Алексеев присоединился к этим просьбам и умолял государя "безотлагательно принять решение... из любви к Родине, ради ее целости, независимости, ради достижения победы". Наконец, ген. Сахаров, начав телеграмму с резких слов по адресу Думы ("разбойная кучка людей... которая воспользовалась удобной минутой..."), кончал: "рыдая, вынужден сказать", что решение пойти навстречу этим условиям - наиболее безболезненный выход...

О том, что пережил и перечувствовал государь за эти роковые дни 28 февраля - 2 марта, достоверных сведений нет. Известно, что утром 28 февраля он еще отдавал распоряжения о подавлении военного бунта. Затем, в пути, он беседовал только с ген. Воейковым, который в своих мемуарах пишет, что государь был недоволен медленностью продвижения ген. Иванова и что 1 марта он был готов согласиться на "ответственное министерство"(?); ожидая Родзянко на ст. Дно, он будто бы собирался назначить его премьером. Это не совсем совпадает с тем, что ген. Рузский сообщил Родзянко в его ночном разговоре по прямому проводу: "Государь Император сначала предполагал предложить вам составить министерство, ответственное перед Его Величеством, но затем, идя навстречу общему желанию законодательных учреждений и народа", согласился на правительство, "ответственное перед законодательными палатами".

"Вчера весь вечер до глубокой ночи прошел в убеждении поступиться в пользу ответственного министерства. Согласие было дано только к двум часам ночи", - сообщал утром 2 марта из Пскова в Ставку генерал-квартирмейстер северного фронта ген. Ю. Н. Данилов.¹

г---------------------------------------------------

¹ Шульгин в своих воспоминаниях пишет о том же разговоре: "...Генерал Рузский прошептал мне: "Вчера был трудный день... Буря была...""

L___________________________________________________

Этот долгий разговор государя с ген. Н.В.Рузским в Пскове вечером 1 марта, во всяком случае, явился моментом перелома. Меры противодействия революции были отменены - отправка войск на восставший Петроград остановлена - именем государя, но помимо (если не против) его воли...

Государыня, узнав, что царский поезд задержан в Пскове, писала (2 марта), что государь "в западне". По-видимому, можно считать установленным, что ген. Рузский и ген. Алексеев к этому моменту верили в возможность "мирного исхода" и всеми силами старались этому способствовать. В Пскове государь не имел даже возможности отправить телеграмму помимо ген. Рузского; ему доставлялись только сведения, пропущенные командующим северным фронтом. Когда, по его поручению, ген. Воейков хотел переговорить с Родзянко по прямому проводу - ген. Рузский этого не допустил. Командующий северным фронтом обсуждал по телеграфу со Ставкой, не спрашивая государя, следует ли передавать дальше подписанный им манифест. Государь не мог сноситься с внешним миром; он, видимо, не мог, помимо желания ген. Рузского, покинуть Псков. Фактически он как бы находился в плену. При этих условиях его согласие на "ответственное министерство" в результате многочасового разговора с ген. Рузским представляется в особом свете. Все свидетели отмечают, что с этой минуты в государе произошла заметная перемена: у него появилось ощущение безнадежности.

Дав согласие на фактическую передачу власти другим - тем, кто, по его убеждению, не сумели бы справиться, - государь уже не стал колебаться, когда ген. Рузский сообщил ему телеграммы командующих фронтами по вопросу об отречении. В 2 часа 30 мин. дня телеграммы были отправлены из Ставки; в 3 часа дня государь уже ответил согласием. За власть для себя государь никогда не цеплялся; он понимал свою власть как священный долг; передав ее другим на деле, он уже не придавал большого значения формальному сохранению царского титула. "Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от Престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно", - ответил он ген. Алексееву. В телеграмме на имя Родзянко говорилось: "Нет той жертвы, которую Я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки России..."

Государь подписал эти две телеграммы в 3 часа дня, 2 марта. Но они не были отправлены: в эту минуту пришло сообщение, что в Псков от Г. думы выехали Гучков и Шульгин.

Ночь с 1 на 2 марта в Таврическом дворце прошла в отчаянной борьбе из-за приказа № 1. Гучков отказывался участвовать в правительстве; со своей стороны, исполнительный комитет Совета большинством 13 против 8 отказался войти в правительство с "цензовыми элементами". Левые хотели, чтобы новая власть была в полной от них зависимости, причем они сами бы в ней не участвовали и за нее бы не отвечали; Совет как бы хотел занять место самодержавного монарха, предоставляя "думскому комитету" роль министерства...

По улицам города бродили кучки солдат; по-прежнему бешено носились грузовики. Стрельба прекратилась; самочинные аресты, наоборот, усиленно продолжались. Везде были вывешены красные флаги.

Думский комитет, которому Совет предлагал образовать правительство, все утро 2 марта обсуждал его программу с Исполнительным комитетом Совета. В эту программу вошло главное, основное требование восставшего гарнизона, который весьма мало интересовался составом кабинета и формой правления: "Неразоружение и невывоз из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении". Совершилось то "чудо", которого жаждала двухсоттысячная солдатская масса: новая власть торжественно обещала, что петроградский гарнизон не будет отправлен на фронт.

В четвертом часу дня (когда государь в Пскове только что принял решение отречься от престола) П. Н. Милюков выступил с речью перед многотысячной толпой в Екатерининском зале Таврического дворца. Перед этим случайным сборищем он объявил, что образовано новое правительство. "Кто выбирал вас?" - кричали с мест. Милюков отвечал: "Нас выбрала русская революция". Оратора несколько раз перебивали; некоторые имена - кн. Львов, Гучков - вызывали протесты; имя Терещенко (молодого киевского миллионера из Военно-промышленного комитета) вызвало недоумение и смех. Наоборот, сообщение о том, что министром юстиции будет Керенский, было встречено шумными аплодисментами. Милюков затем заявил: "Старый деспот, доведший страну до полной разрухи, сам откажется от престола или будет низложен. Власть перейдет к регенту в. к. Михаилу Александровичу. Наследником будет Алексей". Аудитория, состоявшая в значительной части из социалистов, стала шумно протестовать: "Это старая династия!" Милюков ответил: "Вы не любите старую династию, может быть, и я ее не люблю. Но дело не в том, кто что любит... Если мы будем спорить вместо того, чтобы сразу решить, Россия очутится в состоянии гражданской войны и возродится только что разрушенный режим".

Представители думского комитета прибыли в Псков поздно вечером. Они хотели сперва переговорить с ген. Рузским, но чины свиты настояли, чтобы они немедленно явились к государю. Гучков стал говорить в приподнятом тоне о торжестве революции, о том, что к ней примыкают все войска, даже конвой его величества; что всякая борьба бесполезна; для Гучкова эта минута, очевидно, была увенчанием долгой, явной и тайной, политической работы.

Государь не стал вступать в разговор с представителями своих врагов. Он спокойно, сдержанно объявил им свое решение.

Поздно гадать о том, мог ли государь не отречься. При той позиции, которой держались ген. Рузский и ген. Алексеев, возможность сопротивления исключалась: приказы государя не передавались, телеграммы верноподданных ему не сообщались. Больше того, об отречении могли объявить помимо государя: объявил же (9.XI.1918) принц Макс Баденский об отречении германского императора, когда Вильгельм II вовсе не отрекался! Государь, по крайней мере, сохранил возможность, отрекаясь, обратиться к народу со своим собственным последним словом.

Гучков привез с собой проект манифеста; из Ставки свой проект прислал и ген. Алексеев. "Государь вышел... Через некоторое время Он вошел снова. Он протянул Гучкову бумагу, сказав: "Вот текст..." Каким жалким показался мне набросок, который мы привезли", - вспоминает Шульгин.

Манифест 2 марта, подписанный государем в двух экземплярах, гласил:

"В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжелое испытание. Начавшиеся внутренние волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее нашего Отечества требуют доведения войны, во что бы то ни стало, до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия Наша, совместно со славными нашими союзниками, сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли Мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою, признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с Себя Верховную Власть. Не желая расстаться с любимым Сыном Нашим, Мы передаем наследие Наше Брату Нашему, Великому Князю Михаилу Александровичу, и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед Ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний, и помочь Ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России".

Представители Думы не могли ни возражать, ни спорить, хотя передача власти в. к. Михаилу Александровичу была для них неожиданной. Государь объявил свою волю; оставалось подчиниться. ("Надо было брать, что дают", - объяснял потом Гучков.)

Был двенадцатый час ночи; но манифест был помечен: "3 часа дня" - тем часом, когда государь впервые принял решение отречься.

Государь не верил, что его противники совладают с положением: он поэтому до последней минуты старался удержать руль в своих руках. Когда такая возможность отпала - по обстановке было ясно, что он находился уже в плену, - государь пожелал, по крайней мере, сделать все, чтобы со своей стороны облегчить задачу своих преемников. Он назначил намеченного Думским комитетом ген. Л.Г.Корнилова командующим войсками Петроградского округа. Он подписал указ о назначении князя Львова председателем Совета министров. Он назначил великого князя Николая Николаевича Верховным главнокомандующим. Он, наконец, составил обращение к войскам, призывая их бороться с внешним врагом и верно служить новому правительству. Только сына своего он не пожелал им доверить: он знал, что малолетний монарх отречься не может и что для его устранения могут быть применены иные, кровавые способы.

Государь дал своим противниками все, что мог: они все равно оказались бессильны перед событиями. Руль был вырван из рук державного "шофера" - автомобиль рухнул в пропасть.

"Кругом измена, и трусость, и обман", - начертал государь в своем дневнике 2 марта 1917 года.

Самым трудным и самым забытым подвигом императора Николая II было то, что он при невероятно тяжелых условиях довел Россию до порога победы; его противники не дали ей переступить через этот порог.

Борьба, которую государю пришлось выдержать за самые последние месяцы своего царствования, в еще большей мере, чем события в конце японской войны, напоминает слова Посошкова о его державном предшественнике: "Пособников по его желанию не много: он на гору аще и сам десять тянет, а под гору миллионы тянут... "

"... Девять лет понадобилось Петру Великому, чтобы Нарвских побежденных обратить в Полтавских победителей. Последний Верховный Главнокомандующий Императорской Армии - Император Николай II - сделал ту же великую работу за полтора года. Но работа его была оценена и врагами, и между Государем и Его Армией и победой стала революция", - пишет ген. Н. А. Лохвицкий.

Но всего ярче о том же свидетельствует Черчилль (бывший в момент революции английским военным министром) в своей книге о мировой войне¹:

"Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была в виду.

Она уже перетерпела бурю, когда все обрушилось. Все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления окончились; снарядный голод побежден; вооружение притекало широким потоком; более сильная, более многочисленная, лучше снабженная армия сторожила огромный фронт; тыловые сборные пункты были переполнены людьми. Алексеев руководил армией и Колчак - флотом. Кроме того - никаких трудных действий больше не требовалось: оставаться на посту; тяжелым грузом давить на широко растянувшиеся германские линии; удерживать, не проявляя особой активности, слабеющие силы противника на своем фронте; иными словами - держаться; вот все, что стояло между Россией и плодами общей победы.

В марте царь был на престоле; Российская империя и русская армия держались, фронт был обеспечен и победа бесспорна.

Согласно поверхностной моде нашего времени, царский строй принято трактовать как слепую, прогнившую, ни на что не способную тиранию. Но разбор тридцати месяцев войны с Германией и Австрией должен бы исправить эти легковесные представления. Силу Российской империи мы можем измерить по ударам, которые она вытерпела, по бедствиям, которые она пережила, по неисчерпаемым силам, которые она развила, и по восстановлению сил, на которое она оказалась способна.

В управлении государствами, когда творятся великие события, вождь нации, кто бы он ни был, осуждается за неудачи и прославляется за успехи. Дело не в том, кто проделывал работу, кто начертывал план борьбы: порицание или хвала за исход довлеют тому, на ком авторитет верховной ответственности. Почему отказывать Николаю II в этом суровом испытании?.. Бремя последних решений лежало на нем. На вершине, где события превосходят разумение человека, где все неисповедимо, давать ответы приходилось ему. Стрелкою компаса был он. Воевать или не воевать? Наступать или отступать? Идти вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Уйти или устоять?

Вот - поля сражений Николая II. Почему не воздать ему за это честь? Самоотверженный порыв русских армий, спасший Париж в 1914 г.; преодоление мучительного бесснарядного отступления; медленное восстановление сил; брусиловские победы; вступление России в кампанию 1917 г. непобедимой, более сильной, чем когда-либо; разве во всем этом не было его доли? Несмотря на ошибки большие и страшные, тот строй, который в нем воплощался, которым он руководил, которому своими личными свойствами он придавал жизненную искру - к этому моменту выиграл войну для России.

Вот его сейчас сразят. Вмешивается темная рука, сначала облеченная безумием. Царь сходит со сцены. Его и всех его любящих предают на страдание и смерть. Его усилия преуменьшают; его действия осуждают; его память порочат... Остановитесь и скажите: а кто же другой оказался пригодным? В людях талантливых и смелых; людях честолюбивых и гордых духом; отважных и властных - недостатка не было. Но никто не сумел ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России. Держа победу уже в руках, она пала на землю, заживо, как древле Ирод, пожираемая червями".

г---------------------------------------------------

¹ Winston Churchil. The world crisis. 1916-1918. Vol. I. London, 1927. С 223-225.

L___________________________________________________