Глава двадцатая

Усталость от войны. Два призрака: "министерство доверия" и "темные силы". Роль сознательных врагов государя. В. Маклаков о "шофере".

Заседание Г. думы 1 ноября; речь Милюкова. Выступление военного и морского министров. Отставка Штюрмера. Попытка Трепова. Усиление кампании против власти: резолюция Г.думы, Г. совета и съезда объединенного дворянства. Протест Маркова; речь Н. Маклакова (26.XI.1916).

Позиция государя перед лицом растущей смуты. Германское предложение мира. Приказ по армии 12 декабря 1916 г. Убийство Распутина. Создание однородного кабинета. Меры против "шатания умов" на верхах. План дворцового переворота; проект Гучкова.

Резолюция курского дворянства (19.1.1917). Русская атака на рижском фронте. Междусоюзная конференция в Петрограде: записка лорда Мильнера.

Февральская сессия Думы; речь Керенского (15 февраля).

Осенью 1916 г. в России царила смутная тревога. Главной, быть может, решающей чертой положения была усталость от войны, стихийно разлившаяся в широких массах. Страх перед голодом, скорбь об огромных потерях, безнадежное ощущение "войне не видно конца", - все это создавало у людей, далеких от всякой политики, растущее раздражение против власти, которая эту войну вела.

В рабочей среде, в кругах полуинтеллигенции, где социалистические течения были сильны еще до войны, их влияние чрезвычайно возросло; на столичных заводах получила преобладание партия с.-д. - большевиков.

Армия, в которой уже почти не оставалось старых кадров, держалась даже не традицией, а тенью традиции. Подавляющее большинство низшего командного состава образовали офицеры военного времени - молодые люди из интеллигенции и полуинтеллигенции, наскоро окончившие военные училища.

Но дух воинского устава, дух старой царской армии был крепок, даже тень традиции оказывалась еще достаточной, чтобы поддерживать дисциплину в восьмимиллионной солдатской массе. Число дезертиров, вопреки тревожным слухам, оставалось ничтожным. Случаи неповиновения на фронте были редчайшим исключением. Престиж царской власти в народной массе и в армии еще противостоял явлениям распада. На третьем году мировой войны Россия держалась "на царском слове". Но в столичной рабочей среде этот престиж уже почти исчез; а общество, вплоть до высших слоев, с самоубийственным рвением работало над разрушением веры в царскую власть, раздувая недочеты, повторяя сплетни и наветы, подавая пример неуважения. Сказывалась горькая правда слов К. Леонтьева о русских высших слоях: "У нас дух охранения слаб. Наше общество вообще расположено идти по течению за другими..."

Та среда, которая была всегда наиболее политически активной, была охвачена страстным желанием добиться перемены строя. Общество соединило старые интеллигентские стремления с патриотическими настроениями первых дней войны при помощи формулы: "Это нужно для победы". Борьбу за власть вели под знаком патриотизма: поскольку это делалось искренне, участники этой борьбы были, конечно, благороднее пораженцев 1901-1905 гг; фактически они были опасней. Грани между патриотами, "оборонцами" и "пораженцами" на практике стерлись зимой 1916-1917 гг. Общей очередной задачей была смена власти, война отошла куда-то на второй план, хотя ею и пользовались, чтобы обличить правительство: ведь и для пораженцев целью было не поражение как таковое, а свержение царской власти. Иные наивно воображали, что подобную перемену можно произвести, оставив старые декорации, что можно было вырвать власть из рук монарха под видом "единения царя с народом"...

Русское общество осенью 1916 г. жило верою в два призрака, одинаково нереальные: в "министерство доверия", которого не могло быть, и в "темные силы", которых на самом деле не существовало.

"Министерство доверия" каждому рисовалось по-своему: либеральным "бюрократам" - в виде кабинета с авторитетным и популярным сановником во главе; деятелям "блока" - в виде правительства, состоящего из членов его бюро; у более левых эта формула вообще вызывала только насмешки: авторитетное для одних было бессодержательным для других. В конце концов "министерство доверия", о котором толковали в обществе, означало бы правительство, не имеющее ни доверия царя, ни доверия народных масс.

"Темных сил" - не было. В эту тяжелую годину русской жизни Россией правил сам государь. Никто ему не "нашептывал"; никто на него не влиял; "темные силы" были плодом клеветы или больного воображения. О них твердили везде и всюду, но когда нужно было указать, кто же именно эти "темные силы", - либо повторяли: "Распутин", либо произносили случайные имена людей, не имевших на самом деле никакого влияния. (Гучков впоследствии договорился до каких-то "темных биржевых акул"!)

Но эти два призрака возникли не случайно; это были орудия борьбы определенных кругов. В "революционной ситуации" 1916 г;, кроме стихийных факторов, проявилась также борьба двух сознательных воль.

На одной стороне был государь император Николай Александрович. Он твердо верил, что России нужна сильная царская власть; он был убежден, что только такая власть может вывести Россию на путь победы. Он был почти одинок в этом убеждении; верной подругой и помощницей ему была государыня, как и он, проникнутая верой в историческую миссию царской власти, верой, которую он сумел в нее вселить. Государь не считал возможным идти в уступках дальше известного предала; он не считал себя вправе в военную бурю отдать государственный руль в другие руки; он не верил, что эти другие справятся.

На другой стороне была группа людей, знавших, что, пока у власти император Николай II, Россия останется в основе самодержавной монархией, хотя бы и с частичными ограничениями полномочий власти. И эти люди поставили себе задачей - сменить царя. Они использовали войну как удобную обстановку для борьбы, ведшейся уже ранее.

"К вопросу об отречении Государя я стал ближе не только в дни переворота, но задолго до этого, - свидетельствует А. И. Гучков. - Когда я и некоторые мои друзья в предшествовавшие перевороту месяцы искали выхода из положения, мы полагали, что в каких-нибудь нормальных условиях, в смене состава правительства, в обновлении его общественными деятелями, обладающими доверием страны, - в этих условиях выхода найти нельзя, что надо идти решительно и круто, идти в сторону смены носителя Верховной власти. На Государе и Государыне и тех, кто неразрывно с ними был связан, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойства их характеров не давали никакой надежды ввести их в здоровую политическую комбинацию: из всего этого для меня было ясно, что Государь должен покинуть престол".¹

г---------------------------------------------------

¹ Показания А. И. Гучкова в Верховной следственной комиссии Временного правительства, 2 августа 1917 г.

L___________________________________________________

Распутинская легенда, кампания против "немки", ураганный огонь клеветы по отдельным министрам - все это были только маски, за которыми скрывалась истинная цель - свержение самого монарха. Конечно, лишь немногие поставили себе эту цель так открыто и так заранее, как А.И.Гучков и "некоторые его друзья". Даже партия к.-д. с П.Н.Милюковым не преследовала эту цель столь определенно. (Однако, например, князь Львов, судя по некоторым его заявлениям, был близок к позиции Гучкова.)

В.А.Маклаков (еще в сентябре 1915 г.) поместил в "Русских Ведомостях" символическую статью о "шофере": "...Вы несетесь на автомобиле по крутой и узкой дороге; один неверный шаг - и вы безвозвратно погибли. В автомобиле близкие вам люди, родная ваша мать. И вдруг вы видите, что шофер править не может; потому ли, что он вообще не владеет машиной на спусках, или он устал и уже не понимает, что делает, но он ведет к гибели и вас, и себя..." Дальше В.Маклаков ставил вопросы, как удалить шофера от руля, если он сам уйти не хочет? "Можно ли сделать это на бешеном спуске по горной дороге ? " Один неверный поворот - и машина погибла...

Этот образ часто повторяли в те дни. Но то же сравнение следует повернуть по-другому: "шофер" был убежден, что только он, искушенный в этом деле, мог спасти "автомобиль". Он яснее других видел путь, он знал об его трудностях много больше, чем пассажиры; он один мог провести автомобиль по "крутой и узкой дороге" между двумя пропастями. Ошалевшие пассажиры, согласные между собой только в одном: в желании забрать руль в свои руки, - требовали, чтобы "шофер" уступил им место; вправе ли он был на это согласиться, хотя и знал, что его могли столкнуть?

"Николай II, в глубокой скорби, оставался непоколебим. Он видел так же ясно, как и другие, возраставшую опасность. Он не знал способа ее избежать. По Его убеждению, только самодержавие, создание веков, дало России силу продержаться так долго наперекор всем бедствиям. Ни одно государство, ни одна нация не выдерживали доселе подобных испытаний в таком масштабе, сохраняя при этом свое строение. Гигантская машина скрипела и стонала. Но она продолжала работать. Еще одно усилие - и победа должна прийти. Изменить строй, отворить ворота нападающим, отказаться хотя бы от доли своей самодержавной власти - в глазах Царя это значило вызвать немедленный развал. Досужим критикам, никогда не стоявшим перед такими вопросами, нетрудно пересчитывать упущенные возможности. Они говорят, как о чем-то легком и простом, о перемене основ русской государственности в разгаре войны, о переходе от самодержавной монархии к английскому или французскому парламентскому строю... Самая негибкость строя придавала ему мощь... Самодержавный Царь, какие бы ни бывали прискорбные упущения, повелевал Россией. Никто не может доказать, что власть на три четверти или на половину царская, а на остальную долю парламентская могла бы чем-либо вообще повелевать в подобные времена", - пишет английский парламентский деятель Черчилль в своей книге о войне на восточном фронте.

Действовали в России, конечно, и другие силы: несомненно, что германские агенты в меру возможности работали против существующей власти и всячески стремились вызвать смуту. В правых кругах ходили слухи, что в пользу революции работают и английские агенты: говорили также об американских евреях ("Яков Шифф"), о международном масонстве. Весьма вероятно, что еврейские круги, как и в 1905 г., насколько могли, содействовали революционному движению против царской власти. Известно также, что некоторые видные деятели блока были масонами.¹ С другой стороны, весьма малоправдоподобно, чтобы Англия, особенно в такой момент, когда исход войны еще не определился, отважилась бы пойти на страшный риск - крушение союзной великой державы.

г---------------------------------------------------

¹ Об этом подробнее говорится в книге С. М. Мальгунова "На путях к дворцовому перевороту" (Париж, 1913 г.), с. 180-198.

L___________________________________________________

Нет возможности точно учесть действительное значение всех этих закулисных факторов смуты. Надо также иметь в виду, что запрещение спиртных напитков, радикально уменьшившее их потребление, тоже в какой-то степени влияло на психику масс, нарушая стародавние навыки. Во всяком случае, и "явных" факторов, поддающихся учету, было достаточно для того, чтобы положение представлялось чрезвычайно грозным.

Заседание Г. думы 1 ноября началось, по обычаю, с речи председателя, говорившего об армии, о союзниках и о войне до победного конца. Министры, во главе с Б. В. Штюрмером, знавшие, что предстоят резкие выпады, покинули зал тотчас после речи Родзянко; их примеру последовал дипломатический корпус. С речью, направленной главным образом против блока, выступил с.-д. Чхеидзе; затем правый С. В. Левашов говорил о продовольственном вопросе и о борьбе с немецким засильем... Вслед за Керенским на трибуну вышел октябрист С. И. Шидловский; он огласил декларацию блока. Наиболее острые места были из нее исключены. Министрам ставились в укор "неосведомленность, некомпетентность в вверенной им области и враждебность к общественности". Упоминалось, что еще не состоялся суд над Сухомлиновым, что "печать зажата в тиски"; высказывался укор новому руководителю министерства иностранных дел; правительству предлагалось "уступить место людям, готовым в своей деятельности опираться на большинство Г. думы и провести в жизнь его программу". Заседание шло тускло; В. А. Маклаков, проходя мимо ложи журналистов, заметил: "А настоящего подъема нет".

Все переменилось с минуты, когда заговорил П. Н. Милюков. По общему отзыву, он в этот день "превзошел себя" в ораторском отношении. Лидер к.-д. не только выполнял задачу очередного выступления против власти. Ему нужно было уберечь от распада блок и укрепить свое положение лидера, поколебленное нападками слева. "Ничего серьезного не будет, - предупреждал он за два дня до заседания французского посла Палеолога, - но некоторые вещи придется сказать с трибуны. Иначе мы потеряем влияние у наших избирателей, и они перейдут к крайним левым".

П. Н. Милюков, согласно им же самим намеченной тактике, удары свои направил против Штюрмера. Он говорил о подозрительных личностях, окружающих премьера; обильно цитировал германские и австрийские газеты, иронически отзывавшиеся о том, что "панславистскую" политику призван проводить "немец" Штюрмер; упомянул по-немецки, что "Neue Freie Presse" еще в июле причисляла Штюрмера к партии мира, группирующейся вокруг молодой царицы.¹ Приводя свои разговоры с иностранными деятелями, бросая намеки на какие-то "германофильские салоны", которые "из Флоренции перекочевали в Монтре", называя чиновников, приезжающих в Швейцарию, якобы от Штюрмера, П. Н. Милюков умело создавал впечатление, будто ему известно много больше того, что он говорит.

г---------------------------------------------------

¹ "...Friedenspartei, die sich um die jungen Zarin gruppiert". Neue Freie Presse, 25 июля 1916 г.

L___________________________________________________

Только раз, когда он упомянул о записке правых в пользу сепаратного мира, которая будто бы сильно смутила союзников, - справа речь перебили возгласами: "Клеветник! Назовите имена!" П. Н. Милюков ответил, что в иностранной печати он прочел об этом с ссылкой на "московские газеты"...

Речь Милюкова слушали с огромным интересом и волнением; слушателям казалось, что перед ними приоткрывается завеса над тайнами закулисной правительственной политики.

"Мы будем бороться с вами, пока вы не уйдете, - говорил лидер к.-д. - Говорят, один член Совета министров, услыхав, что на этот раз Г. дума собирается говорить об измене, взволнованно воскликнул: "Я, может быть, дурак, но я не изменник".¹

г---------------------------------------------------

¹ Эти слова приписывались военному министру ген. Д. С. Шуваеву.

L___________________________________________________

Да разве не все равно, господа, ради практического результата - имеем ли мы дело с глупостью или с изменой. Когда все с большей настойчивостью Дума напоминает, что надо организовать тыл для успешной борьбы, а власть продолжает твердить, что организовать страну значит организовать революцию, и сознательно предпочитает хаос и дезорганизацию,¹ что это, глупость или измена?"

г---------------------------------------------------

¹ Сам П. Н. Милюков допускал законность той точки зрения: "Я не знаю, - говорил он в Г. думе (4.Ш.1916), - приведет ли нас правительство к поражению... Но я знаю наверное, что революция в России приведет нас к поражению непременно... Если бы мне сказали, что организовать Россию для победы значит организовать ее для революции, - я сказал бы: лучше оставьте все на время войны так, как она есть - неорганизованной".

L___________________________________________________

Постоянно прерываемый бурными аплодисментами, Милюков закончил: "Именно во время войны и во имя войны, во имя того самого, что нас заставило соединиться, мы с ними теперь боремся. Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством... Но все частные причины сводятся к этой одной общей: к неспособности данного состава правительства. (Аплодисменты). Это наше главное зло, победа над которым будет равносильна выигрышу всей кампании..."

На овации, устроенной П. Н. Милюкову большинством депутатов, заседание закрылось. Своей речью П. Н. Милюков достиг поставленных целей: оживил блок, укрепил свое положение лидера, нанес тяжелый удар правительству Штюрмера. Можно, однако, думать, что действительный эффект этой речи далеко превзошел истинные намерения оратора.

Неопределенность обвинений при всей резкости тона была чрезвычайно характерна. В сущности, "блок" ни в чем серьезном не мог обвинить правительство, кроме нежелания уступить место его кандидатам. В области внешней политики всего громче раздавались обвинения в том, что русское правительство не опубликовало свой проект польской автономии раньше, чем Германия (в конце октября) опубликовала свой. Практического значения это не имело, т. к. поляки более, чем обещаниями, интересовались реальным соотношением сил на театре военных действий. Русскую дипломатию также обвиняли в том, что она поддерживает греческого короля Константина: государь, действительно, считал, что несправедливо и нецелесообразно принуждать Грецию к вмешательству в войну. Но русский посланник поддерживал в то же время все шаги союзников, направленные к обеспечению интересов салоникской армии.

Во внутренней политике протестовали против того, что больной старик Сухомлинов из крепости был переведен под домашний арест. Говорили о "продовольственной разрухе", но по существу большинство Г.думы (правая часть блока и правые) одобряло политику министерства земледелия. Жаловались на цензуру, забывая, что в союзных странах, особенно во Франции, цензура была много строже.¹ Но дело было не в частностях. Никто о них не думал. В страну с думской трибуны было брошено по адресу власти слово "измена". Было дано подтверждение, по внешности веское, зловещим слухам, роившимся в народе. Этого слова как будто только и ждали. Правительство распорядилось задержать речи Милюкова, Чхеидзе, Керенского, и газеты вышли с пустыми местами на месте думского отчета; тотчас же заработали в "общественных организациях", в частных домах и даже в правительственных учреждениях тысячи пишущих машинок и ротаторов; запрещенные речи в огромном количестве экземпляров стали распространяться по стране. Порою эти речи даже "дополнялись" и "усиливались". Упрощавшая молва в народе и в армии гласила: член Думы Милюков доказал, что царица и Штюрмер предают Россию императору Вильгельму...

г---------------------------------------------------

¹ Парижский эмигрантский листок "Начало" писал (12.X.1916): "Так как русская пресса не подчинена цензуре, ежедневно уродующей столбцы "Начала", то из доходящих до нас разрозненных номеров русских газет можно себе составить некоторое представление о том, что происходит на нашей родине. Мы, разумеется, далеки от дерзкой попытки перенести на страницы парижского издания сообщения и суждения московских, самарских, киевских или томских газет. То, что допустимо на варварском меридиане Томска, совершенно несовместимо с темпераментом цензуры в стране четырех революций и прав человека и гражданина".

L___________________________________________________

П.Н.Милюков этого отнюдь не утверждал. Его речь была построена искусно: он только спрашивал, намекал, недоумевал; это не было обвинение, это не была клевета; это был скорее всего ряд инсинуаций. "Историческая речь, но она вся построена на лжи", - отзывался о ней В. Л. Бурцев. Сам автор, давая впоследствии объяснения,¹ признал, что у него никаких реальных данных не было: он сказал не меньше, а много больше, чем знал на самом деле.

г---------------------------------------------------

¹ "Падение царского режима", т. VI. с. 343-347.

L___________________________________________________

Правительство поспешило разослать союзным державам циркулярную телеграмму, опровергающую слухи о сепаратном мире. Оно продолжало запрещать в газетах помещение резких думских речей; но когда 3 ноября выступали В. В. Шульгин и В. А. Маклаков, их речи были распространены теми же кустарными способами. Листки "нелегальных" думских речей проникли широко и в армию через органы "Земгора".

В заседании 4 ноября военный министр Шуваев и морской министр Григорович (будто по совету министра народного просвещения гр. Игнатьева) взяли слово для заявления о том, что война, согласно воле императора, будет доведена до победы. Ген. Шуваев привел цифры поразительного увеличения военного производства. "Если сравнить с январем 1915г., - говорил он, - производство 3-дюймов. орудий возросло в 8 раз, гаубиц - в 4 раза, винтовок - в 4 раза, тяжелых снарядов - в 9 раз, 3-дюймов. - в 19,7 раз, взрывателей - в 19 раз, бомб - в 16 раз, взрывчатых веществ - в 40 раз, газов - в 69 раз... Низко кланяться надо нашим артиллеристам... Господа, враг сломлен и надломлен... Нет такой силы, которая могла бы одолеть русское царство",

Члены Г.думы горячо приветствовали обоих министров, но тотчас же придали их выступлению особый смысл. "Военный и морской министры, - сказал Милюков, - на стороне Г.думы и народа...", "Речь" писала, будто ген. Шуваев, подойдя к Милюкову, сказал ему: "Благодарю вас..." Вероятнее, что военный министр просто благодарил всех депутатов, окруживших его с приветствиями...

"Бедный старик, - писала о Штюрмере государыня, - как подло о нем и с ним говорят в Думе" (4.XI). "Но, - добавляла она (7.XI), - "т. к. он играет роль красной тряпки в этом сумасшедшем доме, лучше ему на время исчезнуть".

Государь находился в Ставке. Думские события дошли до него не сразу. Военный и морской министры выступили без его полномочий; он их, однако, не осудил. Государь счел, что Штюрмер явно не в силах справиться с положением. "Я упрекаю его в излишней осторожности", - писал он государыне (8.XI). "Я боюсь, что с ним дела не пойдут гладко... Я не понимаю, в чем дело, но никто не имеет доверия к нему".

Обходительный, отнюдь не волевой человек, Б. В. Штюрмер, пришедший к власти под знаком благожелательности к Думе и к общественным организациям, не был способен дать надлежащий отпор натиску думского блока. Государь решил заменить его А.Ф.Треповым, человеком более твердым и энергичным.

Дума между тем прервала свои заседания, ожидая, что за выступлением военного и морского министра последуют дальнейшие шаги. Блок уже становился на точку зрения бойкота кабинета Штюрмера. А. Ф. Трепов пожелал сделать военно-морской комиссии сообщение о Мурманской ж.д.; А. И. Шингарев созвал комиссию, и она больше двух часов обсуждала, допустить ли министра в свое заседание; большинство, наконец, на это согласилось, но около половины членов комиссии ушло.

Когда 11 ноября в газетах появился указ об увольнении Штюрмера, в думских кругах стали говорить, что первый успех достигнут, но что нельзя почить на лаврах. "Случившееся грозит затемнить смысл совершающегося", - писала "Речь" и ставила дальнейшие условия: увольнение Протопопова, возвращение к власти Сазонова; Трепову к.-д. орган давал понять, что думская комиссия достаточно ясно показала свое отношение к нему... "Московские Ведомости" Л. Тихомирова (11.XI) предсказывали: "Уходом неугодных думской оппозиции министров дело не ограничится: пойдет еще более яростная агитация за то, чтобы портфели были отданы не кому иному как генералам от революции. На меньшем не примирятся ни в коем случае".

В бюро блока, однако, возникли споры. Прогрессивные националисты готовы были удовлетвориться достигнутым. Но делегаты общественных организаций настаивали на продолжении борьбы. "Самый факт победы Думы вызвал большое удовлетворение", - говорил кн. Львов (16.XI), но - "удовлетворение не полное, - говорил А. И. Коновалов (Военно-промышленный комитет). - Власть должна опираться на общественные круги, а Трепов - сподвижник Штюрмера". - "Нас ни в чем не удовлетворили; тот же Штюрмер, только более ласковый" (И. В. Годнев). П. Н. Милюков стоял за выжидательную тактику. Он был доволен. "1 ноября - эра, - говорил он. - Теперь и у рабочих впечатление - руководящая роль Думы".

Эти настроения и толки были известны и государю. В Ставку, куда 13 ноября прибыла государыня, были вызваны Трепов и Протопопов. Туда же прибыл и председатель Г.думы Родзянко. Государь сначала предполагал заменить управляющего министерством внутренних дел; но при создавшейся обстановке он счел, что это было бы всеми воспринято как полная капитуляция перед требованиями блока и только вызвало бы ускоренный штурм власти. А. Ф. Трепову, который высказывался за отставку Протопопова, государь повелел работать с теми коллегами, которых он выбрал.

19 ноября А. Ф. Трепов прочел свою декларацию в Г.думе. Как и Штюрмер при своем первом выступлении, новый министр говорил о желании сотрудничать с Думой и общественными организациями. Он также впервые сообщил, что союзники согласились предоставить России Константинополь и проливы. Но исторические заветы и национальные интересы России в тот момент оставляли почти всех совершенно равнодушными.

В начале заседания крайние левые пытались устроить Трепову обструкцию, и восемь депутатов было исключено. Левые резко протестовали. "Мы остаемся на посту верными служителями народа, - воскликнул Керенский, - и говорим: страна гибнет, и в Думе больше нет спасения!" - "Народ, которого здесь не видно, - заявил с.-д. Чхеидзе, - имеет свое мнение о происходящих событиях, и я предостерегаю вас, что это мнение не только против власти, но и против вас!"

Националист гр. В. А. Бобринский всю свою речь посвятил нападкам на Протопопова, который после отставки Штюрмера сделался очередной мишенью блока. Сенсацией дня была речь Пуришкевича. Этот известный правый депутат, издавна известный своей неуравновешенностью, набрался на фронте и в столице всевозможных слухов и сплетен и предполагал выступить против власти от имени правых. Фракция, ознакомившись заранее с его речью, единогласно, закрытой баллотировкой, отказалась признать Пуришкевича выразителем ее мнений; тогда он вышел из фракции, и одна из групп блока предоставила ему свое место в списке ораторов, но для широкой публики Пуришкевич все равно остался "представителем крайней правой".

В горячей и сумбурной речи, обвиняя самых разнообразных лиц - кого в корысти, кого в интригах, кого в потворстве немцам, - Пуришкевич в заключение призывал министров отправиться в Ставку, пасть к ногам царя и умолять его избавить Россию от Распутина. "Ночи последние спать не могу, даю вам честное слово, лежу с открытыми глазами, и мне представляется целый ряд телеграмм, сведений, записок, то одному, то другому министру..."

И Меньшиков, вообще поддерживавший кампанию блока, отозвался иронически о речи Пуришкевича, указав, что ему не хватает "политической грамотности", что он совершает "явно школьные ошибки". На его обвинения последовал целый ряд фактических опровержений. Но сторонники блока, разумеется, широко использовали это выступление депутата, которого все знали как крайнего правого. Левые относились с иронией к этой демагогии, А. Ф. Керенский писал: "Притупилось чувство меры, стерлись грани между дозволенным и недозволенным, стали путать Родичева и Пуришкевича, лишь бы, на страх врагам, "здорово вышло"..."¹

г---------------------------------------------------

¹ "Северные Записки", январь 1917 (А. Ф. Керенский "Нечто о демагогии").

L___________________________________________________

Когда через три дня представитель правых Н. Е. Марков стал едко возражать на речи ораторов блока, его все время перебивали возгласами с мест, а Родзянко стал делать ему замечания и в конце концов лишил его слова. Марков, возмущенный, бросил в лицо председателя несколько крепких слов.¹ Думское большинство исключило его на 15 заседаний; депутаты даже выражали сожаление о том, что наказ не допускает более долгого срока исключения.

г---------------------------------------------------

¹ Н. Е. Марков в своем объяснении сказал, что сделал это сознательно, т. к. с думской трибуны допускались безнаказанные оскорбления высоких особ; "в лице вашего председателя, пристрастного и непорядочного, я хотел оскорбить вас", крикнул он думскому большинству.

L___________________________________________________

Попытка Трепова была отвергнута думским блоком; кампания против власти достигла высшего напряжения. 22 ноября Г.дума приняла резолюцию о том, что "влияние темных безответственных сил должно быть устранено" и что "всеми средствами надо добиваться, чтобы был образован кабинет, готовый опереться на Г.думу и провести в жизнь программу ее большинства". После отставки Штюрмера многим казалось, что власть уже переходит в другие руки.

Г. совет, в свою очередь, последовал за Г.думой. Кн. Е. Н. Трубецкой вспоминал 1812 г., указывая, что Александр I внял народному голосу и назначил Кутузова, хотя сам больше сочувствовал Барклаю. "Вы скажете: таких героев нет. Нет, господа... Они существуют. Мы знаем их имена. Государь Император найдет возможным назначить их, и эти люди приведут нас к победе". В. С. Карпов резко критиковал Протопопова. Известный юрист Н. С. Таганцев воскликнул: "Отечество в опасности!"

Лишь гр. А. А. Бобринский - только что покинувший пост министра земледелия - нашел решимость выступить против легенды "о темных силах". "Свобода слова - великое дело, - говорил он, - но когда кафедра служит бронированной площадкой для ложных и бездоказательных обвинений и нападок в расчете на безнаказанность, тогда на обязанности разумных элементов государства громко высказать: довольно, знайте меру, игра эта опасна, вы доиграетесь, и вы, и Россия, до несчастья".

Г. совет большинством 94 против 34 принял резолюцию, в основном повторявшую формулу блока о "безответственных силах" и о "правительстве, опирающемся на доверие страны".

В этих прениях 26 ноября выступил Н. А. Маклаков, мнение которого представляет особый интерес, т. к. по своему мировоззрению он был близок к государю. "С самого начала войны, - сказал Н. А. Маклаков, - началась хорошо замаскированная святыми словами, тонкая, искусная работа... русскому народу стали прививать и внушать, что для войны и победы нужно то, что в действительности должно было вести нас к разложению и распаду... Это была ложь, господа, для большинства бессознательная, а для меньшинства, стремившегося захватить руководство политической жизнью страны, ложь сознательная и едва ли не преступная... Все это делалось для войны, для победы, и правительство скромно опускало глаза..." По мере того как организовывалась общественность, росла разруха русской жизни. На московских съездах "выковывались очертания главного штаба русской воинствующей общественности..." Из центра рассылались приказы, с мест получались ответы, и создавалось впечатление единодушия. Идет борьба за власть, за народоправство. Общество, "не переставая говорить о войне, о значении ее постоянно забывает; оно делает все для войны, но для войны с порядком; оно делает все для победы - но для победы над властью".

Н. А. Маклаков критиковал политику уступок: "Власть изо дня в день принижалась, поносилась, развенчивалась, срамилась, и она ушла... Мы погасили свет и жалуемся, что стало темно... Мы почитаем, что уступка отдельных фортов - очень плохое средство для спасения самой крепости". Н. А. Маклаков решительно опроверг слухи о том, будто правые желают мира: "Это ложь. Мировое положение великой России для нас, правых, превыше всего... Оно дает ей право жить своей собственной, самобытной русской жизнью.

Отечество в опасности. Это правда, но опасность испарится, как дым, исчезнет, как наваждение, если власть, законная власть, будет пользоваться своими правами убежденно и последовательно, и если мы все, каждый на своем месте, вспомним наш долг перед Царем и Родиной... С этой верой мы будем бороться и с этой верой мы умрем" .¹

г---------------------------------------------------

¹ Н. А. Маклаков - расстрелянный большевиками летом 1918г. - был одним из немногих, имевших мужество заявить в Следственной комиссии вскоре после революции: "Простите, я не знаю, в чем, собственно, я шел в своих взглядах против народа. Я понимал, что ему может быть хорошо при том строе, который был, если строй этот будет правильно функционировать... Я думал, что до последнего времени Россия не падала, что она шла вперед и росла под тем самым строем, который до последнего времени существовал и который теперь изменен. Я никогда не мог сказать, что этот строй был могилой для России, для ее будущего..." ("Падение царского режима", т. III. С. 97.)

L___________________________________________________

Государь прибыл 25 ноября в столицу и вместе с государыней присутствовал на Георгиевском празднике. Он оставался в Царском Селе дней десять. За это время к кампании блока присоединился и дворянский съезд. Уже за год перед тем выборы в Г. совет показали, что дворянство отходит от настроений, воспреобладавших под впечатлением революции 1905 г., и возвращается к более давним умеренно либеральным традициям. На съезде, собравшемся в конце ноября 1916 г., было выражено неодобрение председателю Совета А. П. Струкову, который в августе 1915 г. высказался против ответственного министерства. Была принята - 30 ноября - резолюция, повторяющая думскую формулу о "темных силах" и "министерстве, пользующемся доверием страны" (с оговоркой "ответственное только перед Государем"). 25 делегатов (около пятой части съезда) отказались присоединиться к резолюции и послали государю отдельную верноподданническую телеграмму.

Из Г. думы, из Г. совета, с дворянского съезда то же настроение распространялось на светские и придворные круги, вплоть до членов императорской фамилии. Всюду говорили "о темных силах" и о "министерстве доверия".

Государь, "полный скорби, оставался непоколебим". Он убедился за полтора года, что уступки только порождают новые требования, и отдавал теперь себе ясный отчет в истинных целях сознательных вдохновителей этой кампании. Он мог увольнять министров, вызывавших резкие нападки (Маклаков, Сухомлинов, Саблер, Щегловитов летом 1915 г.; Горемыкин в январе 1916 г.; Штюрмер и гр. А. А. Бобринский - в ноябре 1916 г.); он мог созывать Г.думу (как в первой половине 1916 г.) на продолжительные сессии, хотя бы она только сохраняла "видимость работы ради свободной трибуны"; он согласился, вопреки внутреннему убеждению, на предание суду Сухомлинова; он не раз назначал министров, "приемлемых" для блока: либо они становились орудием дальнейших требований, либо их "предавали анафеме", как Протопопова. При назначении министров государь вообще стремился по мере возможности избегать нареканий и охотно выбирал "нейтральные" имена: так, в начале декабря были назначены: на место гр. Бобринского - А. А. Риттих; министром иностранных дел - Н. Н. Покровский, государственный контролер, которого на этом посту заменил С.Г.Феодосьев; все эти три имени ни у кого не вызывали протеста. Но государь в то же время считал, что предел уступок достигнут.

А. Ф. Трепов настаивал на увольнении Протопопова, но государь не желал идти на это, во всяком случае, до перерыва думской сессии, чтобы "блок" не принял уход Протопопова за новую свою победу и тотчас же не направил свои удары против следующей "жертвы". Таковой явно уже намечался сам Трепов.¹

г---------------------------------------------------

¹ П. Н. Милюков уже в заседании Г. думы 16.XII. 1916г., исходя из предположения, что Протопопов, вероятно, уйдет, цитировал слова Трепова и говорил: "С нами эти люди не умеют говорить, у нас нет общего языка... Они остаются вне России со своей феноменальной самоуверенностью и феноменальным неведеньем... На месте председателя Совета министров сидит тот самый Трепов, который вместе с Штюрмером провалил польский проект Сазонова".

L___________________________________________________

Военный действия замирали и на западном, и на восточном фронте. Только в Румынии шли большие бои. Под ударами с трех сторон рушился румынский фронт. 22 ноября был взят Бухарест, и к концу месяца более половины Румынии уже находилось в руках противника.

Для русской армии создался новый румынский фронт (его командующим был назначен ген. В. В. Сахаров). Переброска войск в Румынию сильно задерживалась недостатком путей сообщения: сказывалось, что до 1914 г. Румынию причисляли к вражеской коалиции, а также ее долгие колебания, не позволявшие раньше наладить сотрудничество.

Но отдельные военные эпизоды уже мало волновали русские массы. Война ощущалась, как гнетущая, тупая боль. "Былые мечты поблекли, былые страхи рассеялись. В Константинополь или Берлин никто в ближайшее время не собирается, и в Петроград или в Москву никто врага не ждет", - писали (в конце ноября 1916 г.) народнические "Русские Записки".

О войне вдруг вспомнили, когда получено было известие, что германский канцлер в заседании рейхстага 24 ноября заявил о готовности Германии начать мирные переговоры. В России это известие было опубликовано на сутки позже, чем в других странах, - одновременно с решительным заявлением о том, что мир после германского успеха (взятие Бухареста) совершенно неприемлем. Н. Н. Покровский, только что назначенный министром иностранных дел, 2 декабря выступил в Г. думе с твердой речью о недопустимости мира без победы, а Г. дума "единодушно присоединилась к решительному отказу союзных правительств вести какие бы то ни было переговоры о мире при настоящих условиях".

Думское большинство, открывшее сессию нападками на власть, якобы склонную к сепаратному миру, не могло, конечно, отозваться иначе. В населении эти толки о мире вызвали все же смутные надежды; газеты на улицах раскупались нарасхват в те дни, когда появилось сообщение о германском предложении и - через десять дней - об американском посредничестве. Но и власть, и ее враги одинаково резко отвергали мир: создавалось впечатление единодушия. В этот момент действительно никакие сознательные политические силы в России не желали мира. Даже циммервальдисты, даже "пораженцы" - и те не хотели упустить случай добиться крушения власти: они были в принципе за прекращение войны - но только на следующий день после крушения монархии. В правых кругах было хорошо известно, что государь стоит за доведение войны до полной победы; возможно, что были люди, считавшие, наоборот, что только мир может спасти Россию от революции и развала; однако, вопреки упорным слухам, никаких "записок правых" в пользу мира, насколько можно установить, государю вообще не подавалось. Государь знал больше, чем политические деятели, и видел общее положение гораздо яснее, чем они; он знал, что материальное соотношение сил становится все благоприятнее для держав Согласия, и считал, что Германия едва ли выдержит кампанию 1917 г. При таких условиях союзная держава, которая в подобный момент проявила бы слабость и этим сорвала общую победу - оказалась бы не выдержавшей экзамена истории.

Государь с начала войны неизменно говорил, что не положит оружия, пока хоть один неприятельский воин находится на русской земле. Если можно себе представить, что Германия предложила бы России очистить всю ее территорию и обещала бы ей Константинополь за счет своей союзницы Турции (такие слухи распускались германскими агентами и охотно повторялись врагами власти) - государь был до щепетильности лояльным в отношении данного слова и не допускал и мысли о сепаратном мире, о нарушении франко-русского договора и пакта 23 августа 1914 г.

Обращение к союзникам с указанием на желательность мира ввиду внутреннего положения России не только было бы унизительным, не только лишило бы Россию ее доли в ожидавшихся плодах победы: оно было бы, вероятно, и бесполезным, т.к. ни английское, ни французское правительство в то время не были склонны идти на мир. В Англии как раз в эти дни (27.XI) к власти пришел Ллойд Джордж, сменивший Асквита под лозунгом более энергичного ведения войны. Можно было ожидать, что на какие-либо указания о желательности мира со стороны России союзники только бы ответили ссылками на думские речи о войне до конца и советами насчет внутренних реформ.

Противники царской власти в свое время, еще до 1905 г., опасались, что государь объявит о разделе помещичьих земель крестьянам и этим надолго "задавит" конституционные течения. Но государь не пошел на такую меру, которую считал и несправедливой, и экономически вредной. Так теперь враги монархии трепетали при мысли о том, что государь, заключив сепаратный мир, мог бы сохранить власть в руках, опираясь на уставшие от войны широкие массы. Но государю и в голову не приходила мысль ради сохранения своей власти пойти на действия, которые он считал бесчестными и не соответствующими достоинству России как великой державы.

При создавшейся обстановке государь считал, что нет иного пути, кроме войны до победы. Он знал, что эта победа вероятна и, быть может, уже близка. Он видел, что главная опасность грозила изнутри самой России, но отвергал мысль о мире из страха перед революцией. Он считал, что на этот риск приходится идти. В 1917 г. русская военная мощь должна была достигнуть высшей точки. Долго выдерживать такое напряжение Россия не могла; быть может, четвертая зима войны уже была бы ей не под силу. Но государь считал, что протянуть третью зиму и выдержать летнюю кампанию 1917 г. Россия в состоянии.¹ Оставалось додержаться несколько месяцев.

г---------------------------------------------------

¹ В "Голосе Минувшего" (1926 г., № 2) сообщается (со слов М. А. Рысс, видевшей А. Д. Протопопова в качестве председательницы "Политического Красного Креста" незадолго до его расстрела большевиками), будто министр внутренних дел в декабре 1916 г. советовал государю обратиться к союзникам с нотой, указывающей, что Россия может выдержать войну не долее нескольких месяцев и что этим временем следует воспользоваться для заключения общего мира. Никаких следов такого совета, кроме этих слов Протопопова, сказанных уже при советской власти, во всяком случае, не было обнаружено.

L___________________________________________________

В приказе по армии 12 декабря 1916 г. говорилось, что время для мира еще не наступило, "враг еще не изгнан из захваченных им областей, достижение Россией созданных войною задач, обладание Царьградом и проливами, равно как и создание свободной Польши из всех трех ныне разрозненных ее областей еще не обеспечено". Заключить теперь мир значило бы не использовать труды русских воинов: "Труды эти, и тем более священная память погибших на полях доблестных сынов России, не допускают и мысли о мире до окончательной победы над врагом, дерзнувшим мыслить, что, если от него зависело начать войну, то от него же зависит в любое время ее кончить... Будем же непоколебимы в уверенности в нашей победе, и Всевышний благословит наши знамена, покроет их вновь неувядаемой славой и дарует нам мир, достойный наших геройских подвигов, славные войска Мои, мир, за который грядущие поколения будут благословлять вашу священную для них память".

По инициативе в. к. Николая Михайловича еще летом 1916 г. была учреждена комиссия по подготовке будущей мирной конференции, дабы заранее определить, каковы будут пожелания России. Насколько известно, Россия должна была получить Константинополь и проливы, а также турецкую Армению. Польша должна была воссоединиться в виде королевства, состоящего в личной унии с Россией. Государь заявил (в конце декабря) гр. Велепольскому, что свободную Польшу он мыслит как государство с отдельной конституцией, отдельными палатами и собственной армией (по-видимому, имелось в виду нечто вроде положения царства Польского при Александре I). Восточная Галиция, северная Буковина и Карпатская Русь подлежали включению в состав России. Намечалось создание чехословацкого королевства; на русской территории уже формировались полки из пленных чехов и словаков. Государь, видимо, сочувствовал мысли об ослаблении Пруссии и об усилении за ее счет других германских государств. Наконец, Россия обещала поддерживать требования Франции относительно Рейнской области.

9 (22) ноября скончался престарелый император Франц-Иосиф; его преемник, император Карл II, был женат на принцессе французской крови, братья которой сражались в рядах бельгийской армии. Можно было ожидать перемен в политике Австро-Венгрии, и приходилось учитывать тот факт, что Англия и Франция более склонны пойти навстречу Австрии, нежели России, Италии и Сербии.

4 декабря государь уехал обратно в Ставку. "Эти дни, проведенные вместе, были тяжелыми, - писал он государыне, - но только благодаря тебе я их перенес более или менее спокойно. Ты такая сильная и выносливая - восхищаюсь тобой больше, чем могу выразить".

Государь отверг домогательства блока и его сторонников. Он условился с Треповым, что думская сессия вскоре будет прервана; если же по ее возобновлении кампания против власти не прекратится, 4-я Дума будет распущена (в начале 1917 г. до истечения срока ее полномочий оставалось всего полгода). Эта "черная работа", как выразился государь, возлагалась на А. Ф. Трепова, хотя государыня и писала, что не доверяет ему. "Трепов был смирен и не затрагивал имени Протопопова", - писал государь (13 декабря).

"Общественные организации" опять созвали в Москве свои съезды, но власти приняли меры. Попытки устроить 9 и 11 декабря, несмотря на запрет, самочинные заседания съездов были быстро прекращены полицией. В резолюции, распространенной от имени Союза городов, говорилось об ответственном министерстве; в ней также стояло: "Г. дума должна с неослабевающей энергией и силой довести до конца свою борьбу с постыдным режимом. В этой борьбе вся Россия с ней".

Г.дума откликнулась на этот призыв и назначила заседание по вопросу о запрещении московских съездов. Министерство внутренних дел, пользуясь статьей 44-й положения о Г.думе, потребовало закрытия дверей при обсуждении этого вопроса; депутаты предпочли отложить обсуждение. Но 16 декабря, в день закрытия сессии, Дума неожиданно перешла к вопросу о съездах. П. Н. Милюков отмечал, что после 1 ноября "данный отсюда толчок разошелся по стране широкой волной", что "самые резкие предложения на общественных съездах делаются самыми правыми элементами". "Русское политическое движение приобретало снова то единство фронта, которое оно имело до 17 октября... Атмосфера насыщена электричеством, в воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, господа, где и когда грянет удар".

Правые на этот раз давали отпор. "Если в 1905 г. беспокойный тыл дал нам бесславный мир, то теперь этот беспокойный тыл создает крушение государства!" - воскликнул П. А. Сафонов, и Г. Г. Замысловский добавил: "Когда во время войны вы занимаетесь революционными митингами, правительство должно бы вас спросить: глупость это или измена?" Вопрос о съездах был принят 123 голосами против 47, при 6 воздержавшихся: если бы правые покинули зал, вместо того, чтобы голосовать против, - в Думе не оказалось бы кворума...

В ночь после закрытия думской сессии - с 16 на 17 декабря - произошло событие, которое по своим последствиям может быть поставлено наравне с думскими речами 1 ноября. В особняке кн. Ф. Ф. Юсупова был убить Распутин; его заманили туда в гости и после неудачной попытки отравления застрелили; тело было увезено на острова и сброшено с моста в полынью. В убийстве принимал участие В.М.Пуришкевич, речь которого толкнула на это дело нескольких молодых людей из высшего общества.

Уверовав в распутинскую легенду, участники убийства полагали, что они устраняют источник зла и спасают Россию и династию. На самом деле они только припечатали распутинскую легенду кровавым клеймом, укрепили и увеличили ее значение в глазах широких масс. Реакция в народе, впрочем, не всегда была тою же, что на верхах общества. Сторонний свидетель, французский посол Палеолог, со слов костромского помещика князя О. пишет, что среди крестьян стали говорить: вот был при царе человек из народа, он защищал народ против придворных, они его и убили. Это подтверждал редактор "Колокола" Скворцов, говоривший, что в народе убийство Распутина считают "дурным предзнаменованием".

Далее, убийство Распутина сразу показало, что его "влияние" было чистейшим мифом; ничего не переменилось в политике власти; не прекратились и разговоры о "темных силах", только эти силы стали искать уже выше. "День" (20.XII) писал: "Темные силы - это стало псевдонимом Распутина. В действительности среди темных сил Распутин был величиной ничтожной, и темные силы как были, так и остались. Распутин давал возможность не замечать их". Для врагов императорской власти главной "темной силой" был сам государь, в котором эта власть воплощалась и которым она держалась.

Если бы Распутин имел то значение, которое ему приписывалось, его убийство должно было успокоить страсти; произошло обратное: всем вдруг стало ясно, что дело вовсе не в "старце", и борьба разгорелась с новой силой. Именно с этого дня начали множиться слухи о заговорах среди высших представителей общества, среди офицеров гвардии. Движение теперь направлялось прямо против императорской четы: маска была сброшена. Тут еще в большей мере, чем про речь Милюкова, можно сказать: участники убийства не этого хотели...

Государь получил телеграмму государыни об исчезновении Распутина в Ставке 18 декабря, во время совещания командующих всеми фронтами. Он немедленно выехал в Царское Село. Он понимал, что дело отнюдь не в Распутине: если вблизи престола начались убийства с "патриотическими целями", нельзя учесть, докуда дело может дойти. Опасность могла грозить и царской семье.

Прибыв в Петроград 19 декабря (утром в этот день было найдено в реке тело Распутина), государь взял на себя руководство общим положением. Прежде всего необходимо было составить правительство из людей, которым государь считал возможным лично доверять. Опасность была реальной; убийство Распутина показало, что от мятежных толков начинают переходить к действиям. Оценка людей поневоле становилась иной. Люди энергичные и талантливые могли оказаться не на месте, могли принести вред, если бы они оказались ненадежными. Нужно было обставить вдасть так, чтобы сделать невозможным дворцовый переворот или террористический акт на верхах. В этих условиях Протопопов, хотя и технически слабый, становился необходимым, так как его личная преданность была вне сомнений: из управляющего министерством он был назначен министром внутренних дел. Протопопов имел также одно бесспорное преимущество перед своими коллегами: он один хорошо знал противника, с которым приходилось иметь дело. Его было трудно обмануть. "Он явный и открытый наш противник", - сказал о нем Гучков, бывший в ту пору явным и открытым врагом государя.

Министром юстиции вместо А. А. Макарова стал правый сенатор Н. А. Добровольский, сотрудник Щегловитова. А. Ф. Трепов в новых условиях возобновил свою просьбу об отставке: на этот раз она была принята. Премьером был назначен кн. Н. Д. Голицын, пожилой сановник, ранее не занимавший высоких постов, но имевший одно неоценимое достоинство: и государь, и государыня знали его лично и были абсолютно уверены в его лояльности к ним.

Ген. Шуваев был заменен б. товарищем военного министра М. А. Беляевым, человеком европейски образованным (это было существенно, ввиду предстоявшей международной конференции) и лично преданным императорской чете.

Либеральный министр народного просвещения гр. П. Н. Игнатьев, два года сохранявший свой пост, несмотря на резкие нападки правых, подал прошение, в котором умолял снять с него "непосильное бремя служения против велений совести". Государь, который незадолго перед тем сам убеждал гр. Игнатьева остаться на посту по соображениям патриотизма, внял его просьбе.¹ В эту грозную минуту он не хотел никого принуждать ему служить.

г---------------------------------------------------

¹ Гр. Игнатьева заменил один из помощников Кассо, Н. К. Кульчицкий.

L___________________________________________________

Остальные министры (среди них находилось к этому времени немало выдающихся специалистов своего дела) пребыли верными до конца.¹*

г---------------------------------------------------

¹ Состав последнего правительства Императора Николая II: Председатель Совета министров: кн. Николай Дмитриевич Голицын. Министр внутренних дел: Александр Дмитриевич Протопопов.

- " - иностранных дел: Николай Николаевич Покровский.

- " - финансов: Петр Львович Барк.

- " - путей сообщения: Эдуард Брониславович Войновский-Кригер.

- " - земледелия: Александр Александрович Риттих.

- " - торговли и промышленности: кн. Всеволод Николаевич Шаховской.

- " - юстиции: Николай Александрович Добровольский.

- " - народного просвещения: Николай Константинович Кульчицкий.

- " - императорского двора: гр. Владимир Борисович Фредерикс.

Военный министр: ген. Михаил Алексеевич Беляев.

Морской министр: адм. Иван Константинович Григорович.

Обер-прокурор Синода: Николай Павлович Раев.

Государственный контролер: Сергей Григорьевич Феодосьев.

Главноуправляющий государств. здравоохранением: Георгий Ермолаевич Рейн.

L___________________________________________________

Учитывая колебания, обнаружившиеся в среде Г. совета, государь при опубликовании списка присутствующих по 1917 г. назначил 8 новых членов Совета, переведя в разряд неприсутствующих 16 старых членов. Все назначенные были правые - они заменили 8 членов центра, 4 беспартийных и 4 правых (в том числе Штюрмера). Председателем Г. совета был назначен И. Г. Щегловитов. Правые и правый центр вновь получили преобладание в верхней палате. Два сановника, исключенных из списка присутствующих, в виде протеста сложили с себя звание членов Г. совета. Государь с горечью видел, как смута в умах распространяется на самую близкую ему среду. Верхи русского общества, державшиеся обычно далеко от политики, почувствовали тревогу за будущее, но не находили других путей, как послушное повторение требований "блока". Отдельные великие князья обращались к государю с советами - назначить "более популярных" министров сотрудничать с Думой. По поводу мер, связанных с убийством Распутина (лица, заподозренные в соучастии, были сначала подвергнуты домашнему аресту, а затем высланы в свои имения, великий князь Дмитрий Павлович был отправлен на персидский фронт), члены императорской фамилии составили на имя государя коллективное обращение с просьбой "переменить свое решение и положить гнев на милость".

Негодование и скорбь в ответе государя: " Никому не дано право заниматься убийствами. Знаю, что совесть многим не дает покоя. Удивляюсь вашему обращению ко мне".

В. к. Николаю Михайловичу было предписано выехать в его имение Грушевку (Херсонской губ.); в. к. Кирилл Владимирович был командирован на Мурман, в. к. Борис Владимирович - на Кавказ. Меры эти были приняты потому, что политическое головокружение на верхах общества достигло высшей точки в период Нового года. Дошло до того, что представитель Союза городов, тифлисский городской голова Хатисов, ездил на Кавказ предлагать в. к. Николаю Николаевичу произвести переворот и провозгласить себя царем (б. Верховный главнокомандующий отверг это предложение, ссылаясь на монархические чувства армии). Другие члены императорской фамилии открыто говорили с французским послом о желательности дворцового переворота.

Настроение общества, не говоря уже о широких массах, не благоприятствовало перевороту. Председатель центрального комитета к.-д. партии кн. П. Д. Долгоруков писал (в январе 1917 г.): "Дворцовый переворот не только нежелателен, а скорее гибелен для России, т. к. среди дома Романовых нет ни одного, кто бы мог заменить нашего Государя. Дворцовый переворот не может дать никого, кто явился бы общепризнанным преемником монархической власти на русском престоле". Долгоруков заключал, что переворот только превратил бы монархистов в республиканцев.

Измена бродила вокруг престола - измена, оправдывавшая себя патриотическими соображениями. Но к чести высшего общества, к чести Гвардейского офицерства, можно сказать: эта измена так и не воплотилась в жизнь: очевидно, какой-то остаток монархической лояльности удерживал одурманенные умы на пороге преступления.

В конце концов только та группа, которая заранее поставила себе целью свержение императора Николая II, продолжала разрабатывать планы дворцового или военного переворота. Об этих планах рассказывал тот же А. И. Гучков: "...Я ведь не только платонически сочувствовал этим действиям, я принимал активные меры... Провести это было трудно технически... план заключался в том (я только имен называть не буду),¹ чтобы захватить по дороге между Царским Селом и Ставкой императорский поезд, вынудить отречение, затем одновременно, при посредстве воинских частей, на которые в Петрограде можно было рассчитывать, арестовать существующее правительство и затем объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят собой правительство... Надо было найти часть, которая была бы расположена для целей охраны ж.д. пути, а это было трудно". Трудности, по словам Гучкова, были не только технические: "у многих были известные принципы, верования и симпатии, для многих это представляло трагедию... требовалась с нашей стороны известная осторожность".²

г---------------------------------------------------

¹ Впоследствии было названо одно имя: ген. Крымова.

² Падение царского режима, т. VI. С. 277-279.

L___________________________________________________

Мягкий и приветливый по природе, государь мог быть резким и язвительным, когда это требовалось. М. В. Родзянко при одном из последних докладов стал повторять ему сплетни об "окружении государыни", о "темных силах" - государь прямо спросил его: "Что же, по-вашему, Я - первый изменник? " - и председатель Г. думы должен был смущенно пролепетать в ответ: "Ваше Величество - Помазанник Божий..."

Послы союзных держав пытались на него влиять в сторону уступок блоку. М. Палеолог (25 декабря 1916 г.) несколько раз пробовал навести разговор на внутренние условия России, говорил о сомнениях "в лучших умах"... Государь ответил: "Я знаю, что в салонах Петрограда царит большое возбуждение", - и не давая послу возразить, небрежно спросил: "А что делается с нашим приятелем, Фердинандом Болгарским? " - давая понять, что о русских делах говорить больше не намерен.

Английский посол, сэр Дж. Бьюкенен, в особой аудиенции (30 декабря) просил государя его выслушать. Государь сухо ответил: "Я слушаю". Английский посол стал говорить о "германских интригах", о "вредном влиянии Протопопова", о необходимости "заслужить доверие народа"... Государь ответил - это было в разгар кампании заговоров - "а не так ли обстоит дело, что моему народу следовало бы заслужить Мое доверие?" О "влияниях" он сказал: "Вы, очевидно, думаете, что я следую чьим-то советам, выбирая своих министров; вы совершенно неправы; я их выбираю сам, без посторонней помощи... До свидания, господин посол".

Сессия Г. думы была прервана до 12 января; но указом 5 января ее открытие было отложено до 14 февраля. Одновременно государь обратился с рескриптом к князю Н. Д. Голицыну, указывая, что первые задачи правительства - упорядочение продовольственных дел и транспорта. "Хочу верить, что деятельность Совета министров встретит помощь в среде Г. Совета и Г.Думы, объединенных единодушным и горячим желанием довести войну до победы. Благожелательное, прямое и достойное отношение к законодательным установлениям Я ставлю в прямую обязанность призванных Мною к государственному служению лиц".

В январе состоялся ряд дворянских собраний. Большинство присоединилось к резолюции Дворянского съезда от 30 ноября. Исключение составило Курское дворянское собрание, которое 18 января (большинством 119 против 6 голосов) приняло адрес государю, в котором говорилось: "смущены слабые сердца, мятутся страсти, и легковерные умы пытаются искать виновных в неудачах среди поставленного Вами правительства, в его переменах видят залог грядущего успеха... В эти черные дни присоединим ли мы наш голос" (к этим требованиям)... "Забудем ли мы заветы истории, примеры недавнего прошлого? Нет, Государь... Твоим доверием, а ничьим иным, неведомым и непостоянным, должны быть облечены призванные к верховному управлению люди..."¹ Государь ответил, что это обращение "глубоко Его тронуло".

г---------------------------------------------------

¹ Адрес подписан губ. предв. дворянства, кн. Л. И. Дондуковым-Изъединовым. "Земщина", 24.I.1917.

L___________________________________________________

Монархические организации многих городов присылали государю свои записки и челобитные, высказываясь за роспуск Г.думы и за строгий контроль над общественными организациями. Русское собрание исключило из своей среды В. Пуришкевича, который оказался отвергнутым всеми своими прежними единомышленниками; "Земщина" назвала его "выжатым лимоном".

Правые круги не имели большого влияния в стране; но, в сущности, не имел его и блок. В стране действовали стихийные силы: "расходились широкие крути" после думских речей об "измене" и убийства Распутина - событий, глубоко поразивших народную психологию.

К этому времени - концу 1916 г. - относится высочайшее повеление о назначении сенаторской ревизии учреждений, ведающих предоставлением отсрочек лицам, призывавшимся на военную службу. Дело в том, что временные отсрочки давались не только должностным лицам, работа которых была необходима для правильного функционирования правительственных учреждений, но и многим лицам, работавшим в ряде общественных организаций.

Последние, получившие вскоре в военной среде название "земгусаров", часто развивали на фронте противоправительственную деятельность и являлись разносителями вредных слухов. Государь решил положить всему этому конец, пожелав прежде всего проверить основательность льгот, даваемых этим лицам, освобождавшимся от несения прямых обязанностей воинов на фронте. Во главе ревизии им был поставлен известный член Государственного совета, сенатор князь А. А. Ширинский-Шихматов, помощниками же его были назначены сенаторы А. В. Степанов и В. Брюн-де-Сент-Ипполит.

Война шла своим ходом. В конце декабря русские предприняли наступление на рижском фронте ("единственное наступление, бывшее для нас неожиданным", - отмечает германский генерал Гофман). При сильном морозе, через замерзшие болота русские продвинулись в сторону Митавы. Но после недели боев наступление прекратилось. По слухам, в некоторых войсковых частях опять проявилось нежелание идти в атаку. Военные обозреватели объяснили, что этот "удар накоротке" должен был отвлечь германские силы от румынского фронта, и эта задача действительно была отчасти достигнута. Это было последнее наступление императорской армии.

19 января в Петрограде открылась междусоюзная конференция. Англию представляли лорд Мильнер и лорд Ревельсток, Францию - Думерг и ген. Кастельно, Италию - сенатор Шалойя; в конференции также участвовали послы соответственных стран. В русскую делегацию входили Н. Н. Покровский, ген. М. А. Беляев, ген. В. И. Гурко (заменявший М. В. Алексеева на посту начальника штаба во время его болезни), П. Л. Барк, Э. Б. Войновский-Кригер. Конференция продлилась до 7 (20) февраля. Ее задачей было установление общего плана для кампании 1917 г.

В русском обществе, которое за эти месяцы расценивало все события с точки зрения внутренней политики, ходили самые невероятные слухи. Говорилось, что союзники решили взять русскую власть "под опеку", назначить своих представителей в русский главный штаб, потребовать "ответственного министерства" и т. д. Союзных делегатов усиленно чествовали; в Москве им устраивались торжественные банкеты; в публике распространялись якобы произнесенные ими апокрифические речи.

На банкете в Петрограде (30 января) лорд Мильнер дал остроумный ответ на эти ожидания. Указав, что русское хлебосольство подвергает серьезному испытанию иностранных гостей, английский делегат выразил надежду на то, что "и умственные способности наши выйдут из испытания так же блестяще. В этой стране изумительных слухов такой доверчивый человек, как я, может кончить чуть ли не сумасшествием. Я часто вспоминаю анекдот Бисмарка, который рассказывал про одного приятеля, что, просыпаясь каждый день, он говорил: "нет, нет, нет", ибо, будучи человеком слабого характера, он боялся, что в течение дня он согласится на что-нибудь вредное для себя. У меня такое же чувство по отношению к вашим слухам". Лорд Мильнер заверил слушателей, что в "нашей конференции ничего сенсационного нет".

Союзники на самом деле не отважились делать государю прямых указаний по внутренней политике; тем более они не могли ничего требовать. Но в секретной записке лорда Мильнера, поданной государю 4 февраля, имелись пожелания, которые, видимо, и дали основания для преувеличенных слухов.

Касаясь распределения военного снабжения между союзниками, лорд Мильнер писал: "Мы все сидим в одной лодке, и мы вместе выплывем или вместе потонем. Мысли об отдельных интересах какой-либо из союзных наций быть не может..." Средства союзников ограничены; есть предметы, которые Россия могла бы производить сама, а не получать от союзников; "для этого нужна лучшая организация". Воздавая хвалу работе Земского и Городского союзов, лорд Мильнер, ссылаясь на пример Англии, говорит о желательности привлечения лучших специалистов и "назначения их, совершенно не считаясь с официальными традициями, на высшие правительственные посты". Кроме того, лорд Мильнер указывал, что всякий военный материал, поступающий в Россию от союзников, должен был бы сопровождаться "несколькими людьми", опытными в обращении с данным материалом. "Тут не может быть речи о вмешательстве в дела русской военной власти" : дело только в том, что "мы передаем России не только машины, но и наш опыт в обращении с этими машинами".

В какую форму могло вылиться такое техническое содействие, об этом подробнее не говорилось. Практического осуществления эти пожелания вообще не получили.

Союзники, в особенности французы, настаивали на возможно более раннем и одновременном весеннем наступлении. Называли 15 (2) апреля. Ген. В. И. Гурко указывал, что русская армия находится сейчас в периоде реорганизации - создания 60 новых дивизий (путем перехода от 4-батальонных полков к 3-батальонным) ; проведение этой реформы требует времени. Французские делегаты заручились письменным подтверждением обещания России поддерживать притязания Франции на Рейнскую границу. Вернувшись в свои страны около 20 февраля, союзные делегаты сообщили в печати, что в России царит полное единодушие насчет войны. ("Споры касаются только административных мер, что можно наблюдать и в Англии", - говорил лорд Мильнер.)

Германия настолько опасалась предстоящей кампании 1917 г., что рискнула на отчаянный шаг беспощадной подводной войны, надеясь "уморить англичан с голоду" и прервать сообщение между Англией и материком раньше, чем начнется решающее наступление союзников. Германия объявила об этом 19 января; уже 30 января Соед. Штаты порвали с ней дипломатические сношения. Дело быстро шло к вмешательству Америки в войну; шансы союзников повышались еще более.¹

г---------------------------------------------------

¹ "Еще месяц, - писал Черчилль, - и присоединение Соед. Штатов принесло бы новый прилив энергии, ободрения, нравственной поддержки русскому обществу... Один месяц - и мир мог быть избавлен от испытаний двух самых тяжелых лет войны..."

L___________________________________________________

В конце января были арестованы члены рабочей группы Военно-промышленного комитета. Эта группа служила связующим звеном между революционными рабочими организациями (которые подчас "клеймили" эту группу за "соглашательство", но пользовались ее услугами) и "буржуазными" противоправительственными силами. Со стороны общественности тотчас же последовали протесты. А. И. Гучков обратился к кн. Голицыну и добился смягчения репрессий в отношении некоторых.лиц. Захваченные документы, однако, не оставляли сомнения в революционном характере деятельности рабочей группы.

В первых числах февраля государь принимал Н. А. Маклакова и поручил ему составить проект манифеста на случай роспуска Г.думы. Он не оставлял плана, намеченного еще при Трепове: распустить 4-ю Думу, если она пойдет по пути решительной и открытой борьбы с властью.

Сессия Г.думы открылась 14 февраля. Ожидали демонстраций, ходили слухи о шествиях к Таврическому дворцу, но день открытия прошел спокойно. В первом заседании, тотчас после М. В. Родзянко, взял слово министр земледелия А. А. Риттих и сделал обстоятельный доклад по продовольственному вопросу. Публика, ждавшая сенсаций, была недовольна. Только в конце заседания говорили Пуришкевич, на этот раз не имевший особого успеха, и прогрессист Ефремов, высказывавший убеждение в том, что "ответственное министерство может совершать чудеса".

"Блок" стоял в недоумении на пороге событий, и Милюков, в общем, только повторил свою речь от 16 декабря. Интерес заседания 15 февраля был в речи А. Ф. Керенского, выступившего с призывом перейти к открытой борьбе с властью. Керенский говорил, что дело не в "злоумышленной воле отдельных лиц". "Величайшая ошибка - стремление везде и всюду искать изменников, искать каких-то там немецких агентов, отдельных Штюрмеров, под влиянием легенд о темных силах, о немецких влияниях. У вас есть гораздо более сильный враг, чем немецкое влияние, - это система..."¹ Керенский от имени революционных сил обращался к блоку: "Если у вас, господа, нет воли к действиям, тогда не нужно говорить слишком ответственных и слишком тяжких по последствиям слов. Вы, произнося диагноз болезни страны, считаете, что ваше дело исполнено. Но ведь есть наивные массы, которые слова о положении государства воспринимают серьезно, которые на действия одной стороны хотят ответить солидарными действиями другой, которые в своих наивных заблуждениях вам, большинству Г. думы, хотят оказать поддержку... "

г---------------------------------------------------

¹ Слова Керенского цитируются по отчету "Речи" (16.II.1917). Видимо, цензура смягчила это место: Керенский говорил не о "системе", а прямо о царской власти.

L___________________________________________________

Керенский отвергал позицию блока в вопросе о войне: "Вас, господа, объединяет идея империалистических захватов, вы одинаково с властью мегаломаны. Мы полагаем, что конфликт должен быть ликвидирован. Я утверждаю, что провозглашение безграничных завоевательных тенденций не может встретить поддержки". (Шингарев с места: "Неверно". Шум.) "Вы не хотите слышать никого, кроме себя, а вы должны услышать, потому что если вы не услышите предостерегающих голосов, то вы встретитесь уже не с предостережениями, а с фактами".

Правительство потребовало у председателя Г.думы стенограмму речи Керенского; Родзянко в этом отказал. Вопрос о привлечении оратора к суду за революционные призывы остался открытым. А в Думе продолжались обычные прения. Был внесен запрос об аресте рабочей группы. Продовольственный вопрос служил предметом спора внутри "блока". Савич и Шульгин возражали Милюкову и защищали политику Риттиха, стремившегося пойти навстречу сельскому хозяйству и по возможности избегать принудительных мер. Шульгин даже говорил, что Риттиху, если он избавит Россию от голода, можно простить "грех" участия в одном правительстве с Протопоповым.

С 13 по 18 февраля происходил суд над Манасевичем-Мануйловым, б. чиновником особых поручений при Штюрмере; Манасевич за шантаж был приговорен к полутора годам арестантских рот ("безнаказанность" Манасевича во время осенней сессии была одним из главных обвинений против правительства).

В Г. совете новый председатель, И.Г. Щегловитов, твердо пресекал все попытки делать политические выпады под видом "внеочередных заявлений".

...Художественная, культурная и светская жизнь шла своим обычным ходом. В начале 1917 г. в Петрограде открылся сезон "Дома Песни" Олениной-д'Альгейм. В январской книжке "Русской Мысли" появилось начало новой поэмы А. Блока "Возмездие". 22 февраля в Петроградском университете защищал свою диссертацию "Хозяйство и цена" академик П. Б. Струве, удостоенный за нее сразу звания доктора. 25 февраля, при многочисленном стечении публики, состоялась в Александрийском театре премьера Лермонтовского "Маскарада" в новой постановке Мейерхольда.