Мировая война

1914-1917

Глава восемнадцатая

Австрийский ультиматум и русский ответ. Единодушие в России. Общая мобилизация. Германский ультиматум и объявление войны.

Патриотический подъем. Манифесты 20 и 26 июля. Сближение общества с властью. Воззвание к полякам. Запрещение продажи спиртных напитков.

Французские требования помощи; поход в В. Пруссию; Сольдау. Договор 22 августа (5 сент.) 1914 г. Успехи в Галиции. Маневренная война в царстве Польском. Война на море. Выступление Турции. Положение в стране; агитация против немцев. Процесс депутатов с.-д. Надежды на голод в Германии.

Угроза снарядного голода. Январская сессия Думы. Операции союзников у Дарданелл. Взятие Перемышля. Дело Мясоедова. Поездка государя в Галицию.

Прорыв у Тарнова. Отход в Галицию. Беженцы и "выселенцы". "Немецкий погром" в Москве. Конференция к.-д., лозунг "министерства общественного доверия".

Ставка и правительство. Шаги навстречу обществу: увольнение четырех министров; созыв Г.думы.

Оставление Варшавы. Сдача Ковно. Летняя сессия Думы. Создание особых совещаний. Принятие государем Верховного командования.

Министр иностранных дел С. Д. Сазонов получил телеграмму от русского поверенного в делах В. Н. Штрандтмана около десяти часов утра 11 (24) июля. Он тут же сказал: "C'est la guerre europeenne". Таково было первое же впечатление от требований Австрии. Оно еще усилилось, когда в 10 ч. утра от австро-венгерского посольства был получен полный текст ноты. Тотчас же об этом сообщили по телефону в Царское Село государю, который воскликнул: "Это возмутительно!" - и повелел созвать экстренное заседание Совета министров. Оно состоялось в 3 ч. дня. Было решено снестись с другими великими державами и дать Сербии совет - не оказывать сопротивления, чтобы не обострять конфликта. Но в то же время, чтобы не создалось впечатления, будто Россия считает возможным остаться в стороне, было составлено краткое сообщение, появившееся в военном официозе "Русский Инвалид" на следующее утро 12 июля:

"Правительство весьма озабочено наступившими событиями и посылкой Австро-Венгрией ультиматума Сербии. Правительство зорко следит за развитием австро-сербского столкновения, к которому Россия не может оставаться равнодушной".

Этим кратким и сдержанным сообщением русское правительство давало понять, что оно не намерено бездействовать, если Австро-Венгрия попытается силой навязать Сербии свою волю. Австрийский ультиматум и русский ответ по существу уже предрешали неизбежность войны.

Возможно, что Австрия, а также Германия, знавшая о предстоящем выступлении своей союзницы, рассчитывали добиться бескровного дипломатического успеха, полагаясь на то, что Россия будет во что бы то ни стало избегать войны. Миролюбие государя было известно; однако хотя бы бывший канцлер Бюлов мог припомнить и то предупреждение, которое сам государь ему дал еще пятнадцать лет перед тем.¹

г---------------------------------------------------

¹ См. выше, I часть, глава V, с. 75.

L___________________________________________________

Существовали традиции, от которых Россия не могла отступить, во всяком случае, под внешней угрозой.

Издавна Россия считала себя преемницей Византии и покровительницей остальных славянских народов. Она могла сама видоизменить свою политику и сознательно перенести свой центр на Восток. В этом отношении правительство даже шло впереди общества, которое никогда не понимало всего значения дальневосточной политики государя. Так называемое "передовое" общественное мнение оставалось гораздо ближе к традициям середины XIX века. Особенно за последние годы, после боснийского кризиса, интерес к Ближнему Востоку, к балканским славянам, распространился и на широкие слои интеллигенции. Кроме того, события последних лет создали между Россией и Сербией связь взаимных обязательств, хотя и не закрепленных формальным договором. Сербия и в боснийском кризисе (1909 г.), и в вопросе о выходе к морю (1912 г.), и в вопросе о Скутари (1913 г.) последовала указаниям русского правительства и помогала ему избежать международных осложнений. Россия, со своей стороны, этим самым обязывалась не допускать насилия над Сербией. В этом сходились все русские государственные деятели, не исключая тех, которые предпочли бы дружбу с Германией сближению с Англией. Так, П. Н. Дурново в своей записке прямо указывал, что для возможности сближения Германия, со своей стороны, должна "пойти навстречу нашим стремлениям" и обеспечить Россию "от чрезмерных происков Австро-Венгрии на Балканах".

11 июля сербский королевич-регент Александр в телеграмме на имя государя писал: "Мы не можем защищаться. Посему молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее... Мы твердо надеемся, что этот призыв найдет отклик в Его славянском и благородном сердце".

Государь на это ответил 14 июля: "Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же, вопреки нашим искренним желаниям, мы в этом не успеем, Ваше Высочество может быть уверенным в том, что ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии". Телеграмма эта была получена как раз в тот день, когда Австрия объявила Сербии войну, и произвела огромное впечатление. Председатель Совета министров Никола Пашич "был настолько взволнован, что мог говорить только урывками: "Господи, милостивый русский Царь, какое утешение". Он не был в силах сдержать своих слез".¹

г---------------------------------------------------

¹ "Международные отношения в эпоху империализма". Серия третья. Т. V. стр. 496.

L___________________________________________________

"Тяжкие времена не могут не скрепить уз глубокой привязанности, которыми Сербия связана со святой славянской Русью, и чувства вечной благодарности за помощь и защиту Вашего Величества будут свято храниться в сердцах всех сербов", - писал (16 июля) в ответной телеграмме королевич Александр.

Иной позиции государь занять не мог, и в этом он был поддержан всем русским общественным мнением. Но и в Австро-Венгрии создалось положение, при котором правительство не считало возможным отступить и этим уронить свой престиж в глазах разноплеменного населения Дунайской монархии. Россия не могла предоставить Австро-Венгрии поступить с Сербией по своему усмотрению; Австро-Венгрия поставила вопрос так, что всякое вмешательство в ее спор с Сербией она рассматривала как посягательство на ее честь.

После того как Австрия зашла сразу так далеко, а Россия заявила, что есть вещи, на которые она согласиться не может, - международное положение стало, в сущности, сразу безвыходным, хотя переговоры еще продолжались несколько дней. Был, пожалуй, только один момент, когда Австрия еще могла отступить, в то же время провозглашая свою победу: сербский ответ, врученный 13 июля, шел дальше в удовлетворении австрийских требований, чем можно было ожидать; Сербия не принимала только вмешательства австро-венгерских властей в судебное следствие на ее территории; но даже и в этом вопросе готова была вести дальнейшее переговоры. Так, германский император, прочтя сербский ответ, счел, что он удовлетворителен. Но Австрия этого не сочла. Она в тот же день (13-го) прервала с Сербией дипломатические сношения, а 15-го объявила ей войну.

В русских правительственных кругах сперва имелась надежда на то, что Германия окажет на Австрию умеряющее действие. Государь в этом смысле телеграфировал несколько раз императору Вильгельму. Но Германия не считала возможным отказать в поддержке Австро-Венгрии, своей единственной союзнице. Кроме того, действовал широко распространившийся фатализм, представление о том, что война все равно неизбежна. Даже такой радикальный германский орган, как "Frankfurter Zeitung", писал сразу же после австрийского ультиматума (11-24 июля): "Если сейчас и удастся избежать европейской войны, то, к сожалению, приходится опасаться, что русский национализм через несколько лет попытается изгладить свое теперешнее унижение..."

Такой же фатализм господствовал и во Франции, и в Англии. Позиция Франции была при этом проста. Непосредственно не заинтересованная в конфликте, она только строго придерживалась своих союзных обязательств; при этом те крути, которые считали франко-германское столкновение неизбежным, были скорее довольны, что данный конфликт начинается именно с России, которая уже не может оказать умеряющее влияние, как во время марокканского кризиса. Англия также знала, что германская пропаганда последних лет толковала все происходящее как англо-германское соперничество; и она не видела большого вреда в том, чтобы в открытую борьбу против Германии втянулась Россия и за нею Франция.

При общей готовности принять войну и при отсутствии где-либо твердой воли ее предотвратить, хотя бы ценою жертв, все державы только выполняли некий обряд, продолжая переговоры о мирных путях ликвидации конфликта - и в то же время выискивая способ возложить на противоположную сторону ответственность за войну.

Русское общественное мнение было весьма единодушно в отпоре австрийскому ультиматуму. Только к.-д. "Речь" сперва отнеслась с известным осуждением позиции русского правительства. "Что Сербия, особенно после русского поощрения, не даст вполне удовлетворительного ответа, - писала "Речь" 12 июля, - это можно считать несомненным. Поощрение Сербии уже оказано, и известная доля ответственности за последствия нами уже взята. Таким образом, остановить ход событий, по-видимому, уже не в нашей власти..." Но через два дня и "Речь" признавала, что сербский ответ оказался более чем удовлетворительным...

В воскресенье 13 июля в С.-Петербурге состоялись уличные манифестации; толпа кричала: "Да здравствует армия, да здравствует война". - "Это необычный вечер, - писало "Новое Время" (14.VII), - это вечер народного ликования, народного восторга перед возможностью той войны, которая, быть может, со времени Освободительной турецкой войны одна так популярна и так возвышенна".

Поскольку Россия решила "не остаться равнодушной к судьбе Сербии", необходимо было принять подготовительные военные меры. 15 июля Австрия объявила Сербии войну; в тот же день русское правительство решило объявить мобилизацию четырех военных округов (приблизительно половины армии). Желая до последней возможности не порывать с Германией, государь считал, что мобилизация должна коснуться тех войск, которые сосредотачиваются к австрийской границе.

Но начальник Генерального Штаба Н. Н. Янушкевич и другие военные авторитеты не без веских оснований считали, что частичная мобилизация может спутать все планы и маршруты и помешать в дальнейшем проведению общей мобилизации, а было заранее ясно, что Германия не оставит Австрию без поддержки. С другой стороны, объявление общей мобилизации означало бы признание неизбежности общей войны.

Получилось роковое сцепление: Россия вынуждена была объявить хотя бы частичную мобилизацию, раз Австрия начинала военные действия против Сербии, но частичная мобилизация могла в качестве угрозы оказаться недостаточной. Тогда пришлось бы прибегнуть к общей мобилизации. А ее проведение было весьма затруднено, если бы раньше начались уже частичные. Опять-таки, общая русская мобилизация не могла не вызвать германской, а также французской мобилизации. А германский мобилизационный план был в то же время соединен с быстрым началом военных действий.

Государь не сразу согласился на общую мобилизацию; весь день 17 июля он еще настаивал на проведении частичной. Как представитель военного ведомства, так и министр иностранных дел несколько раз обращались к нему с настойчивыми уговорами. К вечеру 17-го государь, наконец, согласился на замену частичной мобилизации общей. Он при этом, однако, телеграфировал императору Вильгельму: "Технически невозможно остановить наши военные приготовления, ставшие неизбежными ввиду мобилизации Австрии. Мы далеки оттого, чтобы желать войны. Пока будут длиться переговоры с Австрией по сербскому вопросу, мои войска не предпримут никаких военных действий. Я торжественно даю тебе в этом мое слово".

Со стороны Германии соответственного обещания, однако, не последовало. Война была политически предрешена; но тот факт, что Россия первой объявила всеобщую мобилизацию, давал германскому правительству удобный предлог для того, чтобы изобразить в глазах своего народа объявление войны как акт самозащиты. В полночь с 18-го на 19-е германский посол Пурталес явился к С. Д. Сазонову и предъявил ультимативное требование - немедленно приостановить мобилизацию. Такое требование было, конечно, невыполнимо - ни по соображениям государственного достоинства, ни по военно-техническим основаниям. Россия только повторила свое заверение в том, что ее войска не перейдут границу, пока длятся переговоры. Тогда,

19 июля (1 августа), в 7 ч. 10 м. вечера, германский посол Пурталес вручил министру иностранных дел Сазонову официальное объявление войны. Великая война началась.

Из вечерних газет 19 июля Россия узнала о германском ультиматуме, а на следующий день она уже прочла про объявление войны. Огромные толпы, во много раз большие, чем при вести о нападении японцев на Порт-Артур, наводнили 20 июля улицы столицы. Площадь перед Зимним дворцом заполнилась народом; когда государь вышел на балкон, толпа опустилась на колени. Не смолкали крики "ура" и пение народного гимна.

В большом зале Зимнего дворца государь принимал высших чинов армии и флота. "Я здесь торжественно заявляю, - сказал он, - что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей".

Верховным главнокомандующим был назначен великий князь Николай Николаевич, командующий войсками С.-Петербургского военного округа. Государь сам предполагал стать во главе армии; закон о полевом управлении войсками был составлен в предвидении, что Верховным главнокомандующим будет сам император. На заседании Совета министров, однако, почти все высказались за назначение другого лица - имелось два кандидата, военный министр В. А. Сухомлинов и великий князь, и выбор государя остановился на втором.

Великий князь Николай Николаевич быстро получил широкую известность и популярность, как в армии, так и во всей стране. Начальником штаба Верховного главнокомандующего был назначен ген. Н. Н. Янушкевич, генерал-квартирмейстером - ген. Ю. Н. Данилов.

В течение первого года войны армия делилась на два "фронта" - юго-западный с главнокомандующим ген. Н. И. Ивановым во главе и северо-западный, где ген. Я. Г. Жилинского вскоре сменил ген. Н. В. Рузский.

В высочайшем манифесте 20 июля излагался ход переговоров, завершившихся объявлением войны со стороны Германии. "Ныне предстоит, - говорилось в заключение, - уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав... В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага".

"Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли Мы оружие", - гласил манифест 26 июля (о войне с Австрией), - но ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи, боремся за правое дело... Да благословит Господь Вседержитель Наше и союзное нам оружие и да поднимется вся Россия на ратный подвиг с железом в руках, с крестом в сердце".

Объявления войны следовали одно за другим: 19 июля Германия объявила войну России; 21 июля она объявила войну Франции, так как по военно-техническим соображениям она не могла долее задерживать свое наступление, а выполнение Францией союзного долга для нее сомнений не представляло. Тот факт, что Германия в обоих случаях первая объявила войну, дал Италии формальное основание уклониться от выполнения военного договора; германское правительство, правда, пыталось внушить Италии, будто русские войска первыми перешли границу Германии без объявления войны,¹ но Италия этих доводов не приняла.

г---------------------------------------------------

¹ "И тут ложь", - пометил государь на докладе об этой германской ноте.

L___________________________________________________

Вслед за тем, из-за нарушения бельгийского нейтралитета, внезапно и сразу в борьбу вмешалась Англия: она ультимативно потребовала от Германии уважения неприкосновенности территории Бельгии, когда германские войска уже переходили границу, и в ночь с 22 на 23 июля объявила Германии войну.

Австро-Венгрия медлила несколько дней, с очевидным расчетом, что Россия сама ей объявит войну и что это создаст законный casus belli для Италии; но Россия торопиться не стала, и Австрии пришлось самой объявить войну (24 июля), чтобы не отстать от своей союзницы в развитии военных операций.

Война начиналась в условиях, весьма благоприятных для держав Согласия: к России, Франции и Сербии сразу же присоединилась Англия и (с 11 августа) ее союзница Япония, тогда как Германия и Австро-Венгрия не встретили поддержки ни со стороны Италии, ни со стороны Румынии (где коронный совет, вопреки мнению короля Карла I, высказался за нейтралитет); нейтральной осталась и Швеция, на которую в Германии возлагали большие надежды.

Великая война застала русское общество врасплох. Но с самого начала конфликта, с 11 по 19 июля, в России царило полное единодушие; позиция правительства встречала общее одобрение, и когда Германия предъявила ультиматум о прекращении мобилизации, а затем объявила войну - в России это было всеми встречено как необоснованное нападение; в необходимости дать отпор ни у кого не возникало сомнений.

Как и во время Японской войны, Россия только отвечала на нападения (в 1904 году даже еще более грубое, чем в 1914). Но на этот раз русское общество приняло войну не только как ответ на вражеское нападение. Именно эта война была логическим следствием политики, встречавшей полное одобрение либеральных интеллигентских кругов: союза с Францией, сближения с Англией, более активной политики на Балканах.

Слились воедино непосредственное патриотическое чувство отпора внешнему врагу и убеждение в том, что именно эта война идеологически соответствует стремлениям "передовой" части общества. Сторонники сближения с Германией поневоле должны были умолкнуть, так как налицо был факт австро-германского наступления на Россию.

В городах почти везде происходили большие патриотические манифестации. Народные массы, особенно в деревнях, не проявляли, правда, особого энтузиазма, но отнеслись к участию в войне как к выполнению естественного долга перед царем и отечеством. Мобилизация прошла успешно, скорее, чем ожидалось; не только нигде не было протестов, не было и нередких в подобных случаях пьяных бесчинств: по высочайшему повелению на время мобилизации была воспрещена продажа спиртных напитков.

Для русской интеллигенции начало войны было огромным душевным сдвигом. Та смутная патриотическая готовность, которая в ней накоплялась за последние годы, постепенно сменяя веру в революцию, нашла себе исход. Желание принять участие в общем деле охватило и круги, враждебно державшиеся в стороне в дни японской войны. "Что-то неописуемое делается везде. Что-то неописуемое чувствуешь в себе и вокруг. Какой-то прилив молодости. На улицах народ моложе стал, в поездах - моложе", - писал о первых днях войны В. В. Розанов. "Теперь дождались безработные/ Больших, торжественных работ. / Бодры и светлы лица потные, / Как в ясный урожайный год". Эти слова одной "декадентской" поэтессы метко определяют основное настроение интеллигенции в первые месяцы войны.

Когда 26 июля открылась чрезвычайная сессия обеих палат, единение законодательных учреждений с властью было полным. "Тот огромный подъем патриотических чувств, любви к Родине и преданности Престолу, который, как ураган, пронесся по всей земле Нашей, служит в Моих глазах, да, Я думаю, и в ваших, ручательством в том, что наша великая Матушка-Россия доведет ниспосланную ей Господом Богом войну до желанного конца, - говорил государь на приеме членов законодательных палат. - Уверен, что вы все и каждый на своем месте поможете Мне перенести ниспосланное испытание, и что все мы, начиная с Меня, исполним свой долг до конца. Велик Бог земли Русской!"

Государственная дума единогласно приняла все кредиты и законопроекты, связанные с ведением войны. Даже трудовики, устами А. Ф. Керенского, заявили о своем присоединении к большинству¹; социал-демократы не стали голосовать за кредиты, но воздержались от голосования.

г---------------------------------------------------

¹ А. Ф. Керенский сделал, однако, характерную оговорку: "Мы верим, что на полях бранных, в великих страданиях, укрепится братство всех народов России и родится единая воля, которая освободит страну от страшных внутренних пут".

L___________________________________________________

На экстренной сессии, открывшейся 25 июля, московское земское собрание решило привлечь все земства к совместной работе на нужды армии, в первую очередь для помощи раненым и больным. Созванный для этого съезд горячо одобрил эту идею, но только во главе общеземского союза стали не инициаторы этого предложения (Ф. В. Шлиппе и др.), а руководители старой полулегальной общеземской организации с кн. Г. Е. Львовым на посту председателя. Но это в ту минуту не вызывало возражений.

Представители общественности, без различия партий, провозгласили единение с властью во имя борьбы с внешним врагом. Правительство, со своей стороны, шло навстречу своим недавним противникам. Оно сразу же разрешило организацию Общеземского союза, а также Союза городов, несмотря на их к.-д. возглавление, и отпускало им значительные казенные средства.¹ Оно прекратило процессы, связанные со старыми счетами (дело адвокатов, принявших резкую резолюцию по делу Бейлиса, дело Шульгина). Московским городским головой был утвержден известный к.-д. деятель М. В. Челноков. Газета "Речь", закрытая было приказом Верховного главнокомандующего, была через два-три дня вновь разрешена, т.к. ее редакция заверила власть в своем искреннем желании всеми силами содействовать общенациональной цели.

г---------------------------------------------------

¹ Помощник управляющего делами Совета министров А. Н. Яхонтов указывает, что к концу ноября 1914 г. ассигнования правительства союзам выразились в сумме около 43 миллионов р. На 20 сентября 1916 г. сумма эта достигла 553 459 829 р. Цифры эти охватывают лишь ассигнования, проведенные через Совет министров после предварительного обсуждения их совещанием, состоявшем в военном министерстве под председательством ген. Веденяпина. Сверх того союзам выдавались авансы и командованием на театре военных действий ("Возрождение" № 4038 от 8 августа 1936 г.).

L___________________________________________________

Патриотический подъем в русской интеллигенции был бесспорным и новым явлением. Левые круги, как бы стыдясь таких необычных настроений, "оправдали" их соображениями о том, что поражение Германии приведет к водворению социализма на развалинах монархии Гогенцоллернов, что речь идет о борьбе за демократию против "феодального милитаризма". Протестов слышно не было. Ленин, которого война застала в Кракове, был почти одинок, когда еще в августе 1914 г. писал в своих "тезисах по поводу настоящей войны": "С точки зрения рабочего класса и трудовых масс России, наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск". В этот период войны не только старый соратник Ленина, Г. А. Плеханов, горячо проповедовал борьбу против германского милитаризма, но и б. председатель петербургского Совета рабочих депутатов Л. Троцкий (Бронштейн) писал (в эмигрантской газете "Наше Слово"), что желать поражения России нельзя, ибо это значило бы - желать победы реакционной Германии.

Период мобилизации и развертывания армий продолжался недели две; первые вести о боях пришли с западного фронта. Своевременно (в 1910 г.) осуществленное перемещение мест сосредоточения войск в районы, более удаленные от границы, оставляло русскому командованию значительный простор в выборе объекта военных действий. Но из Франции настаивали на том, чтобы главные операции русской армии были направлены не против Австрии, а против Германии. Немцы, со своей стороны, держались на восточном фронте оборонительной тактики и заняли только несколько незащищенных городов в западной части польского выступа (Калиш, Ченстохов). Австрийцы, готовившие наступление из Галиции, в направлении на Люблин-Холм, несколько рассчитывали на восстание в царстве Польском; в их армии имелись польские добровольческие части в особой форме, во главе которых стал испытанный революционер Иосиф Пилсудский.

Но Россия разрушила эти расчеты на поляков. От имени Верховного главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, 1 августа было обнародовано обращение к польскому народу: "Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться. Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла ее душа... Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром Русского Царя. Под скипетром этим да возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении. Одного ждет от вас Россия - такого же уважения к правам тех народов, с которыми связала вас история. С открытым сердцем, с братски протянутой рукой идет вам навстречу Великая Россия. Она верит, что не заржавел меч, разивший врага при Грюнвальде..."

Этот призыв, вместе со старыми франко-польскими связями, привел к тому, что все видные общественные деятели русской части Польши громко провозгласили свою верность союзникам; легионы Пилсудского почти не нашли себе пополнения в царстве Польском. Державы Согласия обещали полякам больше, чем их противница, т.к. Австрия не могла дать им Познань и Поморье - провинции, так усиленно колонизовавшиеся немцами.

Все прочие народности империи в минуту испытания оказались лояльными; в начале войны не было племенных различий. Исключение составляла только Финляндия, где недавние законы об общеимперском законодательстве оставили в населении затаенную обиду. Финляндцы, так и не призывавшиеся с 1899 г. к отбыванию воинской повинности, остались в стороне от борьбы и в 1914 г.; больше того, несколько тысяч финских молодых людей окольными путями, через Швецию, бежали за границу и составили добровольческие "егерские" батальоны в рядах германской армии. Однако попыток восстания в самой Финляндии не было, так как там стояло большое количество русских войск.

В первые дни войны самые трудные вопросы внутренней жизни казались легко разрешимыми. Государь воспользовался этой минутой для того, чтобы провести смелую реформу, которая была за последние годы особенно близка его сердцу: запрещение продажи спиртных напитков. Сначала запрет был введен как обычная мера, сопровождающая мобилизацию; затем (22 августа) было объявлено, что запрет сохранится на все время войны; он был постепенно распространен не только на водку, но также и на вино, и на пиво. Наконец в начале сентября, принимая великого князя Константина Константиновича в качестве представителя Союзов трезвенников, государь сказал: "Я уже предрешил навсегда воспретить в России казенную продажу водки". И эти слова монарха соответствовали в то время общему народному мнению, принявшему запрет спиртных напитков как очищение от греха; никому поэтому не приходило в голову, что такая законодательная мера, предрешенная царем, могла бы встретить сопротивление в представительных учреждениях.

Только условия военного времени, опрокинувшие всякие нормальные бюджетные соображения, позволили провести меру, которая означала отказ государства от самого крупного из своих доходов. Ни в одной стране до 1914 г. еще не принималось такой радикальной меры борьбы с алкоголизмом. Это был грандиозный, неслыханный опыт. Конечно, через некоторое время развилось тайное винокурение и появились всевозможные суррогаты спиртных напитков; но - особенно при отсутствии ввоза из-за границы - можно сказать, что потребление спирта в России за первые годы войны уменьшилось в несколько раз.

4 августа начались первые крупные боевые столкновения на восточном фронте. Русские наступали с востока в пределы Германии, вдоль железной дороги Петербург-Берлин; австрийцы из Галиции вели наступление с юга к линии Люблин-Холм, тогда как русские готовили им удар во фланг со стороны Волыни. К этому времени определилась неудача французского наступления в Эльзасе и Лотарингии; бельгийская "плотина" была прорвана, и германские армии через Бельгию передвигались в северную Францию.

Французский посол Палеолог в личной аудиенции у государя настоятельно просил о скорейшем оказании помощи. В западных странах вообще господствовало преувеличенное представление о возможностях русской армии, которую изображали в виде "парового катка", давящего все перед собой своей огромной массой. Не учитывались при этом ни медленность передвижения вследствие более слабого развития железных дорог, ни германский перевес в артиллерии, особенно в тяжелых орудиях. Русская армия, вместе с призванными под знамена запасными и ратниками ополчения I разряда, насчитывала, правда, около пяти миллионов человек; из них в действующую армию входило около трех с половиной миллионов. Все это количество могло быть сосредоточено на театре военных действий не раньше чем через два месяца с начала мобилизации. Союзники, однако, оценивали русские возможности весьма оптимистически. Французский военный министр (Мессими), говоря с русским военным агентом в начале августа, совершенно серьезно считал возможным вторжение русских в Германию и движение на Берлин со стороны Варшавы.

Западные державы желали еще более непосредственной помощи: 17 августа, в разгар боев в В. Пруссии и в Галиции, английское посольство просило через Сазонова о посылке 3-4 русских корпусов на западный фронт и обещало доставить для этого в Архангельск потребное количество судов.

"Ввиду нетерпения, с которым французское правительство относится к нашему наступлению в Германии, - писал 10 августа управляющий дипломатической канцелярией при ставке Н. А. Базили, - начальник штаба Верх. Главнокомандующего просил передать, что наступательное движение наших войск против Германии производится большими массами и выполняется с наибольшей возможной скоростью, совместно с требованиями благоразумия". Но желание помочь союзникам в трудную минуту заставило русское командование отойти от "требований благоразумия" и предпринять ускоренное наступление против сильно укрепленного района Восточной Пруссии. Желание помочь союзникам превозмогло все прочие соображения.

Кроме армии ген. Ренненкампфа, двигавшейся в В. Пруссию с востока, в германские пределы вторглась с юга другая армия под командой ген. Самсонова. Немцы начали отступать; большие пространства их территории переходили в русские руки; но между обеими русскими армиями еще оставалась сильно укрепленная полоса, снабженная густой сетью железных дорог. Немцы этим воспользовались, чтобы бросить все свои силы против армии, шедшей с юга, оставив перед армией Ренненкампфа только заслон на укрепленных позициях. Армия ген. Самсонова, продолжая наступать, попала в кольцо, которое сомкнулось. Произошло сражение, известное в России под названием боя при Сольдау, а в Германии прозванное битвой под Танненбергом, как бы для того, чтобы изгладить память о былом поражении Тевтонского ордена.¹ Армия ген. Самсонова была разгромлена, ее командующий покончил с собой, десятки тысяч русских были взяты в плен. На этой битве создали себе имя генералы Гинденбург и Людендорф.

г---------------------------------------------------

¹ Под Танненбергом (Грюнвальдом) в 1410 г. соединенные польско-литовские войска нанесли сокрушительное поражение немецким орденским рыцарям. Об этой битве говорилось в воззвании великого князя Николая Николаевича к полякам.

L___________________________________________________

После этого немцы перебросили освободившиеся силы навстречу армии ген. Ренненкампфа и заставили, в свою очередь, и ее отойти к границе. Первое форсированное наступление против Германии, таким образом, закончилось неудачей; но цель, о которой говорил французский посол, была достигнута: из-за боев в В. Пруссии два корпуса были переброшены с западного фронта на восточный и еще четыре корпуса задержаны в пути. Это ослабило германскую армию в самый решающий момент похода на Францию, дало ген. Жоффру возможность дать бой на Марне и сорвало весь план германского командования, рассчитывавшего кончить войну на западе быстрым ударом.

Война уже продолжалась около месяца, когда по предложению английского министра иностранных дел Грея (через несколько дней после русской неудачи при Сольдау) союзные великие державы подписали договор о незаключении сепаратного мира. Между Россией и Францией такое обязательство уже существовало на основе старого союзного договора.

"Российское, английское и французское правительства взаимно обязуются не заключать сепаратного мира в течение настоящей войны, - гласила декларация 23 августа (5 сентября) 1914 г. - Все три правительства соглашаются в том, что, когда настанет время для обсуждения условий мира, ни один из союзников не будет ставить условий мира без предварительного соглашения с каждым из остальных союзников".

Союзные державы уже и раньше предпринимали совместные выступления, в частности, на Балканах и в Турции. Теперь возникла потребность обмена мнений насчет условий мира. Характерно, что эти цели войны слагались только постепенно; никакого заранее обдуманного плана не было. Кроме французского требования о возвращении Эльзаса и Лотарингии, остальные цели выдвигались постепенно и неоднократно изменялись. Так, пока Турция оставалась нейтральной, союзники предлагали гарантировать ее территорию, и русские требования сводились к Галиции и Познани (во исполнение известного обращения к полякам). Со стороны Франции и Англии неоднократно проявлялось желание щадить Австро-Венгрию, чтобы оторвать ее от Германии, тогда как Россия стояла за возможно радикальный раздел Дунайской монархии.

Одновременно с неудачами в В. Пруссии Россия услышала совершенно иные вести с австрийского фронта. Там австрийцы после первых успехов вынуждены были отступать, и русские войска заняли 21 августа Львов, столицу Восточной Галиции, и древний русский город Галич. Австрийская армия была разбита наголову; число пленных превосходило сотни тысяч, русские войска, продолжая двигаться вперед, перешли р. Сан, осадили крепость Перемышль. К первой половине сентября победы в Галиции совершенно затмили для русского общественного мнения неудачу при Сольдау, тем более, что и на германском фронте русские войска возобновили наступательные действия, хотя и в менее широком масштабе.

В то время во Франции центр боев перемещался все севернее, и постепенно создавалась застывшая укрепленная линия фронта. Положение Австрии сделалось настолько угрожающим, что Германия решила придти на помощь своей союзнице. Большие австро-германские силы двинулись через царство Польское к среднему течению Вислы и подошли к Варшаве на расстояние нескольких верст. Но после боев, длившихся около недели (1-7 октября), это наступление было отбито, немцы и австрийцы начали отступать.

Опять русские армии двигались вперед; на этот раз они зашли много дальше, они уже угрожали Кракову; они достигли западных пределов царства Польского; русские кавалерийские части проникали в провинцию Познань. "Расширяя в течение 18 дней наш успех по всему 500-верстному фронту, - гласило русское сообщение 24 октября, - мы сломили повсюду сопротивление врага, который находится в полном отступлении".

В начале ноября со стороны Германии последовал, однако, новый контрудар "между Вислой и Вартой"; русские передовые части стали опять отходить; немцы, под командой ген. Макензена, прорвали было фронт - но тут они, в свою очередь, оказались окруженными. 13 ноября петербургские вечерние газеты уже сообщали, что на фронт посланы поездные составы для эвакуации нескольких десятков тысяч пленных; но ценой огромных потерь дивизии Макензена вырвались из кольца под Бжезинами. Немецкая контратака была отражена; но уже не возобновилось и русское наступление. Начиналась зима. К концу ноября маневренная война закончилась, установился сплошной фронт - от Балтийского моря до Румынии; и вместе с тем стало ясно, что близкого конца войны ожидать не приходится. Около того же времени "застыл" и на западе твердый фронт от Северного моря до Швейцарии.

Русский флот в Балтийском море, которым командовал адм. Эссен, был настолько численно слабее германского, что о наступательных операциях думать не приходилось. Но и германский флот, который был заметно слабее английского, не пытался предпринимать набегов в русские воды, не желая рисковать потерей нескольких крупных боевых единиц. Боевые действия ограничивались с обеих сторон встречами небольших судов. На мине взорвался германский крейсер "Магдебург", что имело значение совершенно особого порядка: русские нашли на нем германский секретный морской шифр, который сообщили союзникам, и знание этого шифра сильно помогло им в борьбе с германским шпионажем. На мине взорвался и русский крейсер "Паллада", пошедший ко дну со всем экипажем.

Иное положение было на Черном море. Два германских новейших судна - крейсер-дредноут "Гебен" и легкий крейсер "Бреслау", находившиеся в Средиземном море в момент возникновения войны, - избегли погони английского и французского флота, укрывшись в Дарданеллах. Турция сначала интернировала их, как полагалось, но вслед за тем было объявлено, что эти суда продаются турецкому правительству; фиктивность этой продажи была ясна хотя бы из того, что на судах остались германские экипажи.

Россия строила три дредноута в Черном море, но ни один из них еще не был готов; черноморский флот состоял из устаревших судов. Возможность иметь хотя бы временный перевес в Черном море, вместе с расчетами на мусульманские восстания на Кавказе, побудила турецкие военные круги пойти на риск выступления против России. Турция сначала закрыла Дарданеллы для русской торговли, а затем 16 октября "Гебен" и "Бреслау" появились без всякого предупреждения перед русскими черноморскими портами (Одесса, Феодосия) и начали их обстреливать. Великий визирь пытался утверждать, что начало военных действий было "вызвано русским флотом", но русское правительство немедленно порвало дипломатические сношения с Турцией, тем охотнее, что именно турецкие владения могли быть для России наиболее желанным "приростом" в случае победоносного окончания войны (проливы, Армения). На Кавказе возник, таким образом, новый фронт. Его командующим был назначен наместник на Кавказе ген.-адъютант граф И. И. Воронцов-Дашков, начальником штаба - ген. Мышлаевский, замененный вскоре ген. Н. Н. Юденичем.

Первые наступательные действия на суше были начаты русскими, занявшими горную крепость Баязет. Но когда подошли турецкие подкрепления, турецкий военный министр Энвер-паша, в свою очередь, повел наступление; в середине декабря турки быстрым движением проникли глубоко на русскую территорию; в грузинских областях уже начиналась паника, но русские войска, несмотря на численный перевес противника, сломили его натиск под Сарыкамышем и вытеснили турок обратно через границу.

Можно сказать, что в течение первых месяцев войны в России не было "внутренней политики". Царило общее единодушное желание победы. Ждали скорой развязки, и все спорные вопросы, естественно, откладывали до окончания войны. Армия и ее вожди пользовались огромной популярностью. На общем ходе жизни "тыла" война отражалась сравнительно мало - много меньше, чем во Франции или в Германии. В высших учебных заведениях шли занятия; театры и кинематографы были переполнены; промышленность и торговля, так или иначе, приспосабливались к новым условиям, получившимся вследствие закрытия всех главных границ.

Для сношения с внешним миром - особенно после закрытия Дарданелл - оставались только далекий Владивосток и Архангельск, замерзающий больше чем на полгода; провоз через нейтральные страны (Швецию и Румынию) подвергался все больше возраставшим ограничениям. Недостатка в продовольствии, конечно, не было и в помине. В то же время запрещение продажи спиртных напитков и широкое оказание помощи семьям запасных, призванных на войну, вызывали огромный приток вкладов в сберегательные кассы¹: в массах наблюдался несомненный рост благосостояния. В самом начале войны опасались, что прекращение вывоза хлеба и других продуктов (масла, яиц, птицы) за границу приведет к катастрофическому падению цен, разоряющему производителей. Но это опасение не оправдалось: возросший внутренний спрос, особенно на нужды армии, быстро заменил закрывшиеся внешние рынки.

г---------------------------------------------------

¹ В декабре 1914 г. в сбер. кассы поступило 29,1 миллиона р.; в декабре, 1913 г. - всего 0,7 миллиона р.; за первые две недели января 1915 г. - 15,3 миллиона против 0,3 миллиона р. за тот же период в 1914 г. и т. д.

L___________________________________________________

С самого начала войны императрица Александра Феодоровна и великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна, пройдя курс сестер милосердия, работали в качестве таковых в лазарете государыни в Царском Селе. В Зимнем дворце императрицей был создан большой склад белья, отправлявшегося войскам на фронт. Такой же склад имени ее величества образован был на средства чинов министерства внутренних дел.

Великая княжна Ольга Николаевна была поставлена во главе комитета помощи семьям запасных. Когда же с 1915 г. появились в значительном числе беженцы, то по высочайшему повелению для заведования ими был образован особый комитет во главе с великой княжной Татьяной Николаевной.

"Всю первую половину минувшего года оппозиционное настроение общественности возрастало... - отмечал в обзоре на новый 1915 г. "Вестник Европы". - Вспыхнула война, и все явления нарастания оппозиционности и недовольства вдруг исчезли. Война, как магический нож, отрезала первую половину года от второй... Война дала народу отрезвление. То, что в условиях мира было неосуществимо, осуществилось... На шестом месяце жестокой из жестоких войн страна вступает в новый год без малейших признаков утомления".

Имелись, конечно, и оборотные стороны. Война породила в России, как во всех воюющих странах, большую обличительную литературу. Дело началось с жестокого обращения немцев с оставшимися в Германии иностранцами; затем пошли свидетельства о поведении немцев в Калише и других занятых ими городах русской Польши; с началом военных действий в крупном масштабе рассказы о "немецких зверствах" только умножились. Были и случаи уличных эксцессов, вроде разгрома здания немецкого посольства в Петербурге. Министерство иностранных дел в докладной записке государю назвало этот факт "ужасающим и прискорбным событием". В общем, однако, случаев насилия было меньше, чем в других странах. Зато огульное отрицание всего немецкого перекинулось и на интеллигенцию: различные научные общества стали исключать из своей среды германских и австрийских ученых; были философы, доказывавшие, что Кант и Крупп по существу - одно и то же...

Очень быстро это обличение всего немецкого обратилось и против немецких элементов внутри России. Как балтийское дворянство, так и немцы-колонисты, не исключая меннонитов, поселившихся на Волге при Екатерине И, начали подвергаться заподазриванию и обличениям. Еще в заседании Гос. думы 26 июля представители русских немцев бар. Фелькерзам и Люц выступали с такими же патриотическими заявлениями, как остальные.¹ Через несколько месяцев все немецкое население России оказалось взятым на подозрение. Закрывались все немецкие газеты, в том числе существовавшая со времен Петра Великого "St. Petersburger Zeitung". Некоторые органы печати, в первую очередь "Вечернее Время", занимались разыскиванием немецких фамилий по всем ведомствам. Эта кампания была первым проявлением внутренней розни во время Великой войны. Со стороны левых кругов она не встречала особого протеста, т. к. немцы считались всегда элементом консервативным.

г---------------------------------------------------

¹ "Немцы, населяющие Россию, всегда считали ее своей матерью и своей родиной и за достоинство и честь великой России они все, как один человек, сложат свои головы", - говорил Л. Г. Люц.

L___________________________________________________

Сначала репрессивные меры применялись только к подданным неприятельских держав (для австрийских славян и для эльзасцев делались исключения). Но 2 февраля 1915 г. был издан по 87-й ст. закон о принудительном отчуждении земель у выходцев из Германии и Австро-Венгрии во всем 150-верстном приграничном районе; на добровольную ликвидацию оставлялись сроки от 10 до 16 месяцев.

Сенат большинством 56 против 32 голосов решил, что подданные вражеских держав не должны пользоваться судебной защитой. Для должников германских и австрийских подданных открывалась, таким образом, возможность освободиться от платежей; многие, в том числе и городские учреждения, этим воспользовались. Это распространение военных законов на частноправовые отношения вообще было новой чертой в международной жизни: во время Крымской кампании, например, Россия считала еще себя обязанной платить англичанам проценты по займам, хотя она и состояла с Англией в войне.

Великая война подобно землетрясению перевернула психологию народов и опрокинула представления о праве и добре, казавшиеся незыблемыми. Наряду с героизмом и жертвенностью война порождала психологию: "Добро есть то, что содействует успеху". Такая "военная психология" была преддверием революционных перемен. Это сказывалось одинаково на обеих сторонах, но только немногие сознавали эту опасность. К их числу принадлежала императрица Александра Феодоровна. При первых вестях о том, что и действия русских войск тоже вызывают иногда нарекания в занятых местностях, государыня писала государю (20.X. 1914): "Война подняла дух, очистила много застоявшихся умов... Одного бы я только желала, чтобы наши войска вели себя примерно во всех отношениях, не грабили бы и не разбойничали; пусть эти гадости творят только прусские войска. Во всем есть всегда уродливая и красивая сторона, то же самое и здесь. Такая война должна бы очищать душу, а не осквернять ее... Я хотела бы, чтобы имя наших русских войск вспоминалось впоследствии во всех странах со страхом и уважением, но и с восхищением".

Когда определилось к концу года, что война затягивается, в стране стали воскресать старые настроения. В оппозиционных кругах каждый раз, как местные власти принимали репрессивные меры против революционной агитации, начинали говорить, что правительство недостаточно считается с новым положением вещей. Во время процесса пяти депутатов-большевиков, обсуждавших пораженческие тезисы Ленина, в обществе утверждали, будто социал-демократы только хотели протестовать против "интриг крайних правых".¹

г---------------------------------------------------

¹ Пять депутатов-большевиков и несколько частных лиц - среди них журналист Л. Б. Розенфельд (Каменев) - были задержаны 4 ноября 1914 г. на конференции в Озерках. Принятое конференцией воззвание к студентам носило явно пораженческий характер: "Великие идеи панславизма и освобождения народов из-под власти Германии и Австрии и покорение их под власть русской нагайки явно мерзостны и гнусны... Организуйте массы, подготовляйте их к революции. Время не терпит. Близок день. Вспомните, что было после русско-японской войны".

Попытки устроить забастовки протеста против суда над с.-д. не удались. 10 февраля они были приговорены к ссылке на поселение.

L___________________________________________________

Исподволь, из кругов, враждебных верховной власти, начали распространяться слухи о том, будто какие-то правые круги при дворе хотят сепаратного мира. Между тем только граф С. Ю. Витте, весьма далекий как от правых, так и от придворных кругов, открыто высказывался за прекращение войны и пророчил великие бедствия в случае ее продолжения. Заявления гр. Витте, хотя и не попадавшие в печать, тревожили союзных дипломатов; и когда (27 февраля 1915 г.) граф Витте скончался - французский посол Палеолог отметил с удовольствием в своем дневнике: "Угас великий очаг интриг". На самом деле бывший премьер не имел ни малейшего влияния именно в придворных кругах.

В обывательских массах, наряду с легкомысленным оптимизмом, начинала замечаться некоторая усталость от войны. Это чувствовалось, несмотря на военную цензуру, даже по некоторым ноткам, проскальзывавшим в печати.

Русские поэты сначала откликнулись на войну бесчисленными стихами (которые по большей части не отличались, впрочем, ни силой, ни оригинальностью). Федор Сологуб предсказал: "Прежде, чем весна откроет / Лоно влажное долин, / Будет нашими войсками / Взят заносчивый Берлин". Еще смелее выражался Игорь Северянин: "Германия, не забывайся. / Ах, не тебя ли строил Бисмарк. / Но это тяжкое величье / Солдату русскому на высморк". 3. Н. Гиппиус, кажется, одна призывала к сдержанности: "Поэты, не пишите слишком рано / Победа еще в руке Господней. / Сегодня еще дымятся раны / Никакие слова не нужны сегодня". Но к середине зимы настроение уже изменилось. Газеты печатали стихи (например, того же Игоря Северянина) о том, что "Еще не значит быть изменником - / Быть радостным и молодым, / Не причиняя боли пленникам / И не спеша в шрапнельный дым..." (Это стихотворение вызвало целую полемику путем писем в редакцию "Биржевых Ведомостей".) Обывательские надежды возлагались в это время не столько на чисто военные успехи, сколько на неизбежность голода в Германии. Введение германским правительством (в январе 1915 г.) хлебных карточек было воспринято как признак близкого крушения врага. Газеты перечисляли, какие разнообразные сорта булок - сайки, плюшки, калачи, розанчики и т. д. - можно найти во всех русских городах, и противоставляли русское изобилие германской скудости ("Как бедны они в своих шелках и бархатах, как богаты мы в своем рубище").

Между тем, если теоретически и можно было предвидеть наступление в Германии известного недостатка продовольствия - Германия ввозила часть продуктов из-за границы, в том числе 15 процентов своего хлеба - с такой же, если не с большей, очевидностью можно было ожидать для России другого "голода", во время войны еще более страшного, - недостатка в военном снабжении. Потребность в нем - по словам ген. Данилова - сразу же "превысила самые фантастические ожидания". Для короткой войны - а вначале все ожидали, что война будет короткой - русская армия оказалась снабженной довольно удовлетворительно. Было известно, что производительность русских военных заводов весьма невелика, но к лету 1914 г. имелись относительно большие запасы.

Бесспорно, что русское военное ведомство с В. А. Сухомлиновым не проявило за первые месяцы войны достаточной заботы об усилении производства военного снабжения. Тут прежде всего сказывалось влияние все того же представления о том, что война будет короткой. Казалось бесполезным тратить средства на постройку заводов, которые могли бы начать работать в лучшем случае через полтора или два года. В России, правда, военные заводы не останавливались из-за мобилизации рабочих, как, например, случилось во Франции, где в первые месяцы войны не было сделано достаточных изъятий для мобилизованных рабочих военной промышленности; но все же, например, русские ружейные заводы производили не больше, а порою и меньше, чем в мирное время, т. к. были заняты починкой ружей, присылавшихся из армии.

Так, в 1914 г. Россия имела около пяти миллионов винтовок; уже и тогда их не вполне хватало на общее число мобилизованных (6 с половиной миллионов). Русское производство достигало 600 000-700 000 ружей в год. Еще много хуже обстояло дело с орудиями и со снарядами. Уже 8 сентября 1914 г. великий князь Николай Николаевич отмечал, что на некоторых фронтах наблюдается недостаток снарядов, тормозящий операции. Русское производство снарядов достигало около 100 000 штук в месяц, тогда как расход превышал миллион. Трагичность положения была в том, что за оставшийся до весенней кампании короткий срок, при почти полном отсутствии сообщения с внешним миром, не было физической возможности восполнить недостаток в снарядах. Оставалось только по мере возможности скрывать его от врага и рассчитывать на то, что продовольственный голод в Германии или события политического характера (например, капитуляция Венгрии, вмешательство Италии) прекратят войну раньше, чем проявится во всей силе "снарядный голод". Стараясь скрыть это слабое место от глаз врага, руководители русского военного ведомства тем самым вынуждены были скрывать его и от русского общества и этим впоследствии навлекли на себя тяжелые нарекания, доходившие до обвинения в измене.

Вся безвыходность положения для данного года сознавалась только очень немногими. Тех, кто знал, оно давило, как кошмар. Начальник штаба ген. Н. Н. Янушкевич писал в начале 1915 г. военному министру Сухомлинову: "Если бы могли сразу хлынуть новобранцы и прибыть в армию лишние 12 парков, то сразу инициатива была бы вырвана у немцев. А сейчас это недостаточно, и на сердце прямо тяжко. Мне так по ночам и чудится чей-то голос: продал, продал, проспал..."

Подвоз извне был затруднен отсутствием и дальностью путей сообщения. Россию недаром сравнивали с домом, в который можно было попасть только по дымоходам и водосточным трубам; к тому же не только союзные, но и нейтральные заводы были уже "завалены" заказами с западного фронта, который союзники неизменно считали главным.

Недостаток снарядов и ружей сыграл немалую роль в том замедлении боевых действий, которое ощущалось на фронте с конца ноября по начало марта. Были все основания опасаться, что во время летней кампании 1915 г. этот недостаток даст себя почувствовать еще более грозно.

В январе на три дня собралась Гос. дума; перед тем недели две работала бюджетная комиссия. Бюджет и все кредиты были приняты без возражений; министру иностранных дел Сазонову была устроена единодушная овация. "Прими, Великий Государь, земной поклон народа своего! Народ твой твердо верит, что отныне былому горю положен навеки прочный конец!" - заявлял председатель Г.думы Родзянко.

Председатель бюджетной комиссии М. М. Алексеенко воздал хвалу запрещению продажи спиртных напитков. " Законодательные палаты, - говорил он, - в этом вопросе пошли на путь ухищрений... Вопрос решен иначе. Вопрос решен прямо, радикально... Это была атака в лоб. Эта мера вызвала в стране одобрение всех".

И. Л. Горемыкин впервые открыто заговорил о Константинополе: "Все отчетливее обрисовывается перед нами светлое историческое будущее России, там, на берегах моря, у стен Царьграда".

С.-д. на этот раз голосовали против бюджета, а трудовики воздержались. Среди депутатов различных национальностей, выступавших с патриотическими заявлениями, на этот раз уже не было представителя немцев. В остальном январская сессия прошла, как июльская.

В конце февраля 1915 г. союзники предприняли военную операцию, которая могла проложить в Россию путь "караванам" со снарядами и тем самым устранить опасность, грозившую восточному фронту. Союзный англо-французский флот начал обстрел Дарданелльских фортов; передние были быстро снесены огнем дредноутов. Но попытка флотом форсировать проливы, предпринятая 5 марта, привела к тому, что несколько крупных военных судов затонуло от плавучих мин. После этого англичане не пожелали более рисковать своими дредноутами; попытка форсирования Дарданелл была оставлена. Вышло так, что эта неудавшаяся операция только обратила внимание турок на грозившую в этом месте опасность, и когда весной союзники произвели десант на Галлиполийском полуострове, они уже встретили хорошо подготовленного противника.

9 марта сдалась австрийская крепость Перемышль на Сане, осаждавшаяся русскими войсками в течение четырех месяцев; в плен попало 117 000 человек. Падение Перемышля снова вызвало по всей России большие патриотические манифестации. Русская власть в Восточной Галиции казалась окончательно установившейся; область была разделена на губернии; во главе ее стал ген.-губернатор (гр. Г. А. Бобринский). Велась усиленная борьба с "украинскими" элементами, державшимися австрийской ориентации.

В марте начали распространяться слухи о раскрытии какой-то крупной шпионской организации во главе с жандармским полк. Мясоедовым. Появилось официальное сообщение о том, что этот Мясоедов приговорен военно-полевым судом к смертной казни и повешен. Все это дело осталось окутано покровом военной тайны.¹ Но в обществе вспомнили, что этого самого полк. Мясоедова несколько лет назад обвинял в измене А. И. Гучков, что военный министр Сухомлинов, наоборот, ему покровительствовал; и "делом Мясоедова", подробности которого никто не знал, пользовались для своей агитации враги правительства, попутно подчеркивавшие прозорливость А. И. Гучкова.

г---------------------------------------------------

¹ Оно так и осталось невыясненным. Больше того, уже после революции в печати появились данные, возбуждающие серьезные сомнения в виновности Мясоедова и изображавшие все дело как результат сложных интриг. - См. "Архив русской революции" т. XIV. Суд над Мясоедовым (впечатления очевидца). Капитан Б., бывший свидетелем на суде над Мясоедовым, утверждает, что против него не было никаких улик в смысле шпионажа; и для основания смертного приговора в нем было упомянуто о "мародерстве", выразившемся в том, что Мясоедов взял две статуэтки из брошенного дома в В. Пруссии: "его смерть была нужна толпе, подобно тому, как в 1812 году московской толпе нужна была смерть купеческого сына Верещагина".

L___________________________________________________

В начале апреля положение на театре военных действий казалось вполне благоприятным. Русские войска занимали более двух третей Галиции и Буковины; они владели хребтом Карпат на значительном протяжении, пролагая себе путь к венгерской равнине. Считалось, что вторжение в Венгрию приведет к ее отделению от Австрии и к быстрому крушению Дунайской монархии. Фронт в царстве Польском стоял почти неподвижно более четырех месяцев; попытки немецкого зимнего наступления были отбиты под Праснышем (к северу от линии Бобр - Нарев). Севернее русские войска находились у самой границы Пруссии и еще в начале марта совершили успешный налет на города Мемель и Таурогген.

Союзники, после неудачной попытки форсировать Дарданеллы флотом, высадили в апреле десант на Галлиполийском полуострове. С Италией заканчивались переговоры об ее вступлении в войну на стороне союзников; для этого ей пришлось обещать обширные территории Адриатического побережья, населенные славянами.

В такой обстановке государь по приглашению Верховного главнокомандующего прибыл в Галицию, чтобы осмотреть области, присоединение которых к России считалось уже бесспорным. 9 апреля он был во Львове, где ему представлялись новые власти города; 10-е и 11-е государь провел в недавно отвоеванном Перемышле, где подробно осматривал полуразрушенные мощные укрепления. Во Львове толпы местного населения приветствовали русского царя.

17 апреля произошел взрыв большого военного завода на Охте, изготовлявшего трубки для снарядов; сотрясение почувствовалось на десятки верст вокруг Петербурга. Разрушение этого завода, произведенное вражескими агентами, было серьезным ударом для снабжения русской армии.

Вечером 18 апреля (1 мая н. ст.) на галицийском фронте началось большое австро-германское наступление, с применением - в первый раз - нового приема борьбы, с тех пор вошедшего в правило, - "ураганного огня", особенно действенного в отношении противника, страдавшего недостатком военного снабжения.

Ген. Н. Н. Головин¹ дает такое картинное описание этого приема: "Подползая, как огромный зверь, германская армия придвигала свои передовые части к русским окопам достаточно близко, чтобы приковать внимание противника и занять эти окопы немедленно по их очищении. Затем гигантский зверь подтягивал свой хвост - тяжелую артиллерию. Она занимала позиции, находящиеся за пределами досягаемости для русской полевой артиллерии, и тяжелые орудия начинали осыпать русские окопы градом снарядов... Это продолжалось до тех пор, пока ничего не оставалось от окопов и их защитников. Затем зверь осторожно протягивал лапы - пехотные части - и занимал разрушенные окопы. За это время русская артиллерия и русский тыл подвергался жестокому огню германских тяжелых орудий, тогда как германская полевая артиллерия и пулеметы должны были защищать наступающую пехоту от русских контратак.

г---------------------------------------------------

¹ В своей книге "The Russian army in the world war", изданной в Америке институтом Карнеги в 1931 г.

L___________________________________________________

...Окончательно завладев русскими окопами, зверь опять подтягивал свой хвост, и тяжелые орудия начинали методически разрушать следующую русскую оборонительную линию. Никакое препятствие не мешало немцам повторять этот прием наступления".

Это применение метода "ураганного огня" внезапно и резко обнаружило огромное неравенство сил: двумстам тяжелым орудиям на фронте р. Дунаец, между Горлице и Тарновом, русская армия могла противопоставить всего четыре; на "ураганный огонь" русские могли отвечать всего пятью или десятью снарядами на орудие в день и ружейной стрельбой. "Вследствие превосходства неприятеля в огне тяжелой артиллерии наши войска несут значительные потери. Однако и неприятель при своих атаках жестоко страдал от нашей шрапнели и ружейного огня", - красноречиво говорилось в официальном сообщении от 23 апреля.

Газеты тогда же отмечали, что немцы выбросили в районе Дунайца 700 000 снарядов за несколько часов, тогда как русские заводы производили такое количество за полгода. Результат не замедлил сказаться.

Русский фронт между Вислой и Карпатами был прорван; германская "фаланга" под командою ген. Макензена подвигалась вперед почти беспрепятственно, и русские войска, занимавшие хребет Карпат, были вынуждены поспешно отступать; некоторым частям путь отступления был отрезан, настолько быстрым было продвижение противника по галицийской равнине. С остатками своей дивизии попал в плен и выделившийся своей храбростью ген. Л.Г. Корнилов.

Немцы одновременно повели наступление на северном участке фронта. Их передовые части заняли Либаву еще раньше прорыва под Горлице. Но на север оборонительная линия рек Немана, Бобра и Нарева оказалась серьезным препятствием, которое так и не позволило немцам с обеих сторон зажать в тиски русскую армию, занимавшую царство Польское.

В Галиции наступление "фаланги" неуклонно развивалось. К началу мая русские уже отошли на линию р. Сана; но и эта линия продержалась всего две-три недели. В ночь на 21 мая был оставлен Перемышль, триумфальное взятие которого было еще свежо в памяти у всех. 9 июня австро-венгерские войска заняли Львов, столицу В. Галиции, где всего за два месяца перед тем торжественно праздновали приезд государя. Военные события какого-нибудь одного месяца уничтожили плоды борьбы, тянувшейся три четверти года. Вести с фронта, одна трагичнее другой, распространялись в столицах. С северного фронта, из Ковенской, Гродненской, Курляндской губерний внутрь страны текла волна беженцев.

Недостаток снарядов, недостаток ружей проявились особенно ярко именно в тот момент, когда австро-германцы перешли в наступление. Это оказало самое деморализующее действие на солдатскую массу. Начались всеобщие толки о том, что это - измена, что армию нарочно оставляют без снарядов, что солдатам нарочно не выдают ружей, что изменники - генералы, что изменники министры...¹

г---------------------------------------------------

¹ Представление о том, что недостаток снарядов был результатом какой-то "измены", было распространено даже в высших военных кругах - примером может служить хотя бы известная речь ген. А. И. Деникина о русском офицере в 1917 г.; в ней говорилось про "редкий гул родной артиллерии, изменнически лишенной снарядов".

L___________________________________________________

Легко себе представить, какое впечатление такой оборот событий должен был произвести на русское общество, уже и без того, по традиции, готовое во всем обвинять власть. Особенное впечатление на широкие круги населения произвела утрата Перемышля. В Москве 27-29 мая разразились серьезные беспорядки, в которых патриотическое негодование сочеталось с революционными и погромными настроениями. Началось с того, что кучки народа стали обходить заводы, фабрики, магазины и частные дома, чтобы "проверять", не имеется ли там германских и австрийских подданных. Имущество таковых тут же уничтожалось. Полиция сперва относилась совершенно пассивно к происходящему. Но скоро кучки выросли в толпы; "проверка" обратилась в огульный разгром предприятий, попавших "под руку" расходившейся толпе; к ночи беспорядки выродились в массовый грабеж. "С наступлением толпы, - говорилось в правительственном сообщении, - начали попадаться на улице с награбленными вещами даже прилично одетые люди..." В итоге пострадало 475 торговых и промышленных предприятий, 207 квартир и домов. Пострадавшими оказались: 113 подданных вражеских держав; 489 русских с иностранными фамилиями и подданных союзных и нейтральных держав и даже 90 русских с русскими фамилиями. Убытки за три дня погрома определились в сумме около 40 миллионов рублей.

Наиболее грозной чертой этого взрыва народных страстей было ярко проявлявшееся недоверие к властям, подозреваемым в "потворстве немцам". В народе не могли объяснить иначе, как изменой, внезапный поворот военного счастья.

Собравшийся в той же Москве, чуть ли не в дни погрома, торгово-промышленный съезд отразил в иной форме те же настроения. Промышленные круги изъявляли готовность бороться до конца с внешним врагом, но требовали перемен во власти; тут же был организован военно-промышленный комитет, который должен был ведать вопросами добровольной "мобилизации промышленности" для нужд войны, и во главе комитета стал А. И. Гучков, отношение которого к правительству было достаточно известно.¹

г---------------------------------------------------

¹ Принимая (27 июля) на себя председательство в военно-промышленном комитете, А. И. Гучков не скрывал, что видит основную задачу в политических переменах. Он говорил, что у него "ослаблена и подорвана вера в возможность плодотворных результатов наших усилий... Если не удастся достигнуть известных успехов, то все наши усилия и все наши жертвы, весь наш энтузиазм, наш пыл вылетят в трубу, как чад".

L___________________________________________________

Конференция к.-д. партии, собравшаяся 6 июня, протекала под знаком той же тревоги. Депутаты, прибывшие с фронта, свидетельствовали об озлоблении в армии и в то же время - об ее патриотическом духе. Повторялись те же обвинения в измене. П. Н. Милюков на этот раз занял несколько умеряющую позицию. "Вряд ли здесь была измена, - говорил он, - скорее причина была в том, что иностранные заводы не могли выполнить в срок сделанные им заказы. Возможно, что вначале само правительство было уверено, что недостатка не будет". К.-д. конференция постановила настаивать на скорейшем созыве Г.думы и выдвинула требование министерства общественного доверия. В своем очень показательном докладе П. Н. Милюков пояснял, почему именно такая формула наиболее приемлема для оппозиции: формула ответственного министерства - будто бы более левая - на самом деле была бы менее выгодна: "Достаточно себе представить, чем было бы ответственное министерство при правом большинстве 4-й Г; думы... Правительству, которое уступает, мы не говорим: вот те, кто вас заменит. Мы говорим, напротив: вот то, что вы должны делать. Те из нас, которые по горькому опыту и убеждению партии этого делать не могут и не хотят, - уйдите. Те, кто их заменит, пусть именем и деятельностью заслужат общественное доверие". Таким образом, "министерство общественного доверия" означало власть, которая слушалась бы указаний "партий" и "общественности", выражаемой печатью и так называемыми "общественными организациями", при этом партия все же не принимала на себя никаких обязательств. Легко понять, что такое правительство было бы для левых кругов много приемлемее, чем ответственное министерство, которое бы формально опиралось на думское большинство; в тоже время такая формула казалась более "безобидной" и приемлемой для более широких кругов. На к.-д. конференции 7-9 июня 1915 г., таким образом, впервые был выдвинут тот лозунг, вокруг которого затем начала развиваться широкая агитация по всей стране.

С самого начала войны, возложив на великого князя Николая Николаевича командование армиями, государь сознательно воздерживался от непосредственного вмешательства в ход военных действий, чтобы избежать и тени двоевластия. Он несколько раз выезжал в Ставку для ознакомления с положением на месте. Он устраивал смотры войскам, отправляемым на фронт. Посещал он и некоторые участки фронта - например, крепость Осовец, отразившую несколько вражеских атак. Но управление боевыми операциями оставалось в руках великого князя, который приобрел в армии и в стране огромную популярность. Возникали даже толки, что роль великого князя Николая Николаевича в происходящих событиях порождает "бонапартовские настроения" ("эта популярность - не на пользу стране и династии", писал, например, в. к. Николай Михайлович). Известную "ревность" испытывала и государыня, не раз упоминавшая в своих письмах государю, что великий князь в своих обращениях к армии и к обществу принимает тон, который приличествует только монарху.

Однако государь был уверен в преданности Верховного главнокомандующего и, пока положение на фронте не стало угрожающим, отклонял все предложения о более активном вмешательстве в руководство военными действиями. Но когда фронт в Галиции был прорван, государь 5 мая приехал в Ставку и оставался там более недели. "Мог ли Я уехать отсюда при таких тяжелых обстоятельствах? - писал он государыне. - Это было бы понято так, что Я избегаю оставаться с армией в серьезные моменты. Бедный Н., рассказывая все это, плакал в моем кабинете и даже спросил Меня, не думаю ли я заменить его более способным человеком... Он все принимался меня благодарить за то, что я остался здесь, потому что мое присутствие успокаивало его лично". В минуту испытания спокойная твердость государя была нравственной поддержкой Верховному главнокомандующему.

Но положение - и на фронте, и в тылу - требовало немедленных мер, выходивших за пределы чисто военных задач. Многие действия Ставки создавали осложнения, отражавшиеся в глубоком тылу. По инициативе начальника штаба ген. Н. Н. Янушкевича было предпринято массовое выселение евреев из Галиции и из прилегающих к фронту русских областей. Штаб установил, что именно среди еврейского населения имелось наибольшее количество неприятельских шпионов, либо доставлявших сведения через фронт или путем сигналов, либо поджидавших прихода неприятеля с готовыми данными о численности и вооружении русских войск. Было весьма правдоподобно, что евреи, особенно в Галиции, больше сочувствовали австро-германской армии, нежели русской. В журнале "Новое Звено" (весной 1915 г.) гр. М. М. Перовский-Петрово-Соловово изложил причину такого отношения в виде статьи, якобы касавшейся Южной Америки: там будто бы шла война между Колумбией и Венесуэлой, причем в одной из этих стран индейское племя "ицкасрулейбас" пользовалось всеми правами, а в другой подвергалось ограничениям - "нетрудно понять, которой стране сочувствовало это индейское племя..." (цензор эту статью пропустил, но затем этот номер был конфискован, и журнал "Новое Звено" был закрыт).

В то же время огульное обвинение всего еврейского населения в шпионаже было, конечно, необоснованно; меры, принятые Ставкой, едва ли были целесообразными. Десятки тысяч, а затем и сотни тысяч евреев из Галиции и западного края получили предписание в 24 часа выселиться, под угрозой смертной казни, в местности, удаленные от театра военных действий; вся эта масса еврейского населения, зачастую не знавшая русского языка, эвакуировалась принудительно вглубь России, где она могла служить рассадником сначала паники и эпидемий, а затем - жгучей ненависти к властям.

Другие распоряжения Ставки - менее категорические, носившие скорее характер поощрения, нежели прямого принуждения, - касались эвакуации населения других народностей. Руководясь представлением о том, что враг, попадая в опустошенную местность, должен испытывать затруднения в продовольствии и расквартировке войск, русское командование способствовало массовому исходу населения на восток, причем деревни сжигалась так же, как и посевы, а скот убивался на месте либо погибал в дороге - лишь бы ничего не досталось врагу. Эта "тактика 1812 года" подвергалась резкой критике в Совете министров, но так как весь театр военных действий был подчинен Верховному главнокомандующему, кабинет был бессилен что-либо предпринять.

Толки об измене в связи с недостатком снарядов сделались настолько всеобщими, что государь распорядился в конце мая образовать совещание под председательством военного министра, с участием председателя Г. думы Родзянко и нескольких депутатов, для ознакомления представителей общества с действительным положением вещей. Но из армии шли вести о невероятном возмущении офицерства; вина за недостаток снарядов возлагалась на военное министерство, и государь, желая внести успокоение, решил расстаться с В. А. Сухомлиновым; он считал, что военный министр в данном случае только "козел отпущения" за неудачи, предотвратить которые не было возможности, и, увольняя В. А. Сухомлинова, обратился к нему с ласковым прощальным словом.

На очередь становился вопрос о реорганизации правительства. Государь во время первого года войны держался принципа: избегать всяких внутренних обострений, не меняя ничего по существу. Так, когда скончался (еще в конце 1914 г.) Л. А. Кассо, столь ненавистный всем левым кругам министр народного просвещения, его преемником был назначен гр. П. Н. Игнатьев, который на посту товарища министра земледелия приобрел популярность в думских кругах; это назначение было встречено в обществе сочувственно.

Когда на очередь стали вопросы о создании особого совещания по снабжению армии, о "мобилизации промышленности", когда стали раздаваться требования скорейшего созыва Г.думы, государь решил сделать новую попытку пойти навстречу обществу, в то же время твердо сохраняя всю полноту власти в своих руках. Один за другим были уволены в отставку те министры, деятельность которых особенно резко критиковалась в Г.думе: министр внутренних дел Н. А. Маклаков (6 июня), В. А. Сухомлинов (12-го); обер-прокурор Св. синода В. К. Саблер (5 июля), министр юстиции И.Г. Щегловитов (6 июля). На их места были назначены: министром внутренних дел - умеренно правый кн. Н. Б. Щербатов; министром юстиции - А. А. Хвостов, член правой группы Г. совета; обер-прокурором Синода - московский предводитель дворянства А. Д. Самарин, в свое время приобретший известность как сторонник неограниченного самодержавия. Только на пост военного министра был назначен человек, пользовавшийся более "левой репутацией": б. тов. военного министра А. А. Поливанов, которого в армии считали хорошим "техником" своего дела. Его близость к А. И. Гучкову во времена Комиссии государственной обороны создавала против него некоторое предубеждение, но государь счел возможным пренебречь этим соображением после продолжительной беседы с А. А. Поливановым в Ставке.

14 июня в Ставке состоялось заседание Совета министров под председательством государя, при участии в. к. Николая Николаевича и его ближайших советников. Было решено оказать доверие патриотизму общества, созвать в ближайшее время Г. думу, смягчить цензуру для печати.

На фронте положение оставалось по-прежнему тяжелым. Везде, где только германские войска производили решительный нажим, русский фронт обваливался, оседал. Почти вся Галиция была очищена к концу июня; на севере немецкие войска проникли вглубь Курляндии; польский выступ оказался обойденным с обеих сторон. В то же время, благодаря боевой стойкости русских войск и умелой стратегии командования, удавалось, по крайней мере, избежать "Седана" или "нового Танненберга": весь фронт медленно откатывался назад, но прорывов не было; немцам так и не удавалось окружить сколько-нибудь значительные воинские части. Территорию приходилось уступать, но живую силу в известной мере удавалось сберечь. Конечно, потери при неравенстве в артиллерии были весьма велики, и число пленных сильно возросло: нередки были случаи, когда отдельные части сдавались, расстреляв все свои снаряды и патроны. Упадок духа, особенно выражавшийся в толках об измене начальников, был весьма ощутителен. И все же отступление совершалось в порядке, нигде не переходя в паническое бегство.

Смена министров и созыв Г.думы, назначенный на 19 июля - годовщину объявления войны, - были, можно сказать, мерами "обоюдоострыми". Несомненно, что они были встречены в обществе с большим сочувствием; они вызвали и в армии надежду на перемену к лучшему. Но в то же время эти уступки - так и понимало оппозиционное общество - не столько успокаивали, сколько создавали желание дальнейших, более крупных перемен. Создавалось убеждение, что под флагом войны можно добиться тех реформ, в которых власть отказывала в мирное время. Между государем и обществом слагалось некое недоразумение: государь считал нужным для целей войны сосредоточить власть в своих руках и управлять через людей, которым он мог безусловно доверять; для него популярность или непопулярность этих людей в обществе была на втором плане, хотя и оставалась существенным соображением. Общество, наоборот, сочло, что настал момент, когда оно получает возможность не только "свергать", но и "назначать" министров. В создании такого недоразумения почти одновременная отставка Н. А. Маклакова, В. К. Саблера и И.Г. Щегловитова сыграла немалую роль. Увольнение Сухомлинова, с другой стороны, было действительно неизбежным - хотя бы как "символический жест", показывающий, что в деле снабжения армии можно ожидать решительных перемен.

Расширительное толкование значения смены нескольких министров распространилось и за пределами России; так, Ллойд-Джордж, в то время - министр снабжения, в своих речах касался довольно смело русских внутренних дел и выражал радость по поводу того, что от грома германских пушек "рушатся тысячелетние оковы русского народа", который теперь выпрямляется и встает на борьбу с врагом.

Сессия Г.думы открылась 19 июля. В речах депутатов по-прежнему звучала готовность продолжать войну до победного конца. В этом отношении общество, наоборот, всячески заподазривало власть и правые круги в том, будто именно они хотят мира с Германией, и притом сепаратного мира.

Но, в отличие от прежних "военных" сессий, действия правительства на этот раз подвергались весьма резкой критике. Меры против евреев, меры против немцев, а с другой стороны - непринятие достаточных мер против "немецкого засилья"; требование амнистии для всех политических заключенных, требование "правительства народного доверия" - все это открыто обсуждалось в заседаниях Думы и на столбцах газет; только изредка наиболее резкие выступления задерживались военной цензурой, и на страницах газет в таких случаях появлялись белые места.

Фронт продолжал "оседать". 22 июля была оставлена Варшава. Говорили, что армия задержится на линии Ковно-Брест-Литовск. Но Ковно было взято штурмом (комендант ген. Григорьев проявил полную неспособность и был предан за то суду), форты Бреста были взорваны, когда немцы еще не подошли к крепости; при этом были уничтожены большие интендантские запасы, которые не успели эвакуировать. Неприятель подходил к Западной Двине; была объявлена спешная эвакуация Риги с ее крупной промышленностью; ожидали, что австро-германцы из Галиции пойдут на Киев. Не было видно рубежа, на котором задержалась бы армия.

В стране - не в печати - много говорили о бездействии союзников. Западный фронт так и не двинулся с апреля, тогда как восточный выносил на себе всю тяжесть германского натиска. Английский посол Бьюкенен в августе даже счел необходимым выступить в "Новом Времени" с большим интервью, объясняющим кажущееся бездействие союзников: западный фронт, говорил посол, превратился в цепь маленьких крепостей, и наступать там возможно только при значительном перевесе в военном снабжении; союзники накапливают орудия и снаряды, и когда они достигнут перевеса, то перейдут в наступление.

Италия, на которую возлагалось столько надежд, действительно вмешалась в войну еще в самом начале галицийского разгрома (11 мая), но ее армия, оказавшаяся перед сильно укрепленными горными позициями - и в Тироле, и на путях к Триесту, - не могла отвлечь достаточного количества австрийских войск, чтобы это отразилось на положении русского фронта.

В эту трудную для России минуту государь принял решение - стать во главе своих войск. В письме к государыне он вспоминает так эту минуту: ".. .Хорошо помню, что когда стоял против большого образа Спасителя, наверху в большой церкви (в Ц. Селе), какой-то внутренний голос, казалось, убеждал меня прийти к определенному решению и немедленно написать о моем решении Ник..."

С распространением театра военных действий на всю западную часть России двоевластие между Ставкой и Советом министров должно было стать совершенно непереносимым. В Совете министров действия Ставки подвергались резкой критике; ген. А. А. Поливанов, кн. Б. Н. Щербатов - новые министры - не уступали в этом отношении А. В. Кривошеину или С. В. Рухлову. "Так или иначе, но бедламу должен быть положен предел. Никакая страна, даже многотерпеливая Русь, не может существовать при наличии двух правительств", - говорил (в заседании 16 июля) А. В. Кривошеин. "Что творится с эвакуацией очищаемых нами местностей? Ни плана, ни согласованности действий. Все делается случайно, наспех, бессистемно". (А. А. Хвостов). "Мы, министры, попали в страшное положение перед Ставкой. Это учреждение призвано руководить военными действиями и бороться с врагом. А между тем оно проникает во всю жизнь государства и желает всем распоряжаться". (С. В. Рухлов).

Между тем начальник штаба Н. Н. Янушкевич, по-видимому, действительно полагал, что на него падает ответственность за общую политику страны, и прислал министру земледелия А. В. Кривошеину целый проект наделения землей солдат и конфискации земли у тех, кто дезертирует или сдается в плен. Этот проект вызвал насмешки и негодование в Совете министров.

"От г. Янушкевича можно ожидать всего, - говорил министр иностранных дел Сазонов. - Ужасно, что Великий Князь в плену у подобных господ. Ни для кого не секрет, что он загипнотизирован Янушкевичем и Даниловым, в кармане у них..."

Такие толки шли и в армии. Великий князь продолжал пользоваться популярностью у солдат, ходили легенды про его храбрость, про его резкое обращение с "нерадивыми генералами" - но Ставка как таковая утратила авторитет. Имена ближайших помощников великого князя вызывали такую же вражду в офицерстве, как еще недавно имя Сухомлинова. Те же лица - особенно ген. Н. Н. Янушкевич - вызывали и в обществе самую резкую вражду - главным образом из-за мер по принудительному выселению евреев.

Было необходимо устранить двоевластие - Ставки и Совета министров; было необходимо произвести перемены в самой Ставке. Между тем великий князь Николай Николаевич не был склонен жертвовать своими ближайшими сотрудниками, которым он продолжал доверять. В то же время замена великого князя другим лицом, "меньшим" по общественному рангу, имела бы характер обиды, немилости и не отвечала бы ни намерениям государя, ни настроениям общества.

При таких условиях принятие командования самим государем представлялось единственно возможным исходом. Оно устраняло двоевластие; недаром, как подчеркивал в Совете министров А. В. Кривошеин, полевое управление войсками было составлено "в предположении, что Верховным Главнокомандующим будет сам Император; тогда никаких недоразумений не возникало бы, и все вопросы разрешались бы просто; вся полнота власти была бы в одних руках".

В то же время, уступая место своему государю, который уже и ранее оговорил такую возможность, великий князь сходил со сцены с почетом без какого-либо "урона". А так как ближайшие его советники были тесно с ним связаны всей работой, их уход вместе с ним был только естественным. Новые люди - среди них наибольшей известностью пользовался ген. М. В. Алексеев, начальник штаба сев. фронта, которого государь называл "мой косоглазый друг", - должны были занять место ген. Янушкевича и его помощников.

Однако когда государь сообщил о своем намерении военному министру А. А. Поливанову, тот "не счел себя вправе скрыть" это от кабинета, и решение государя вызвало сразу же ряд возражений. На нескольких заседаниях кабинета министры с величайшим возбуждением обсуждали это решение государя, хотя, казалось бы, оно только было логическим выводом из всех суждений о соотношении между министерством и Ставкой. Начались разговоры о том, что в случае дальнейших поражений страна будет винить самого государя.

"Подумать жутко, - говорил А. А. Поливанов, - какое впечатление произведет на страну, если Государю Императору пришлось бы от своего имени отдать приказ об эвакуации Петрограда или, не дай Бог, Москвы". Кн. Н. Б. Щербатов выдвигал несколько странные доводы: "Через гущу беженцев, по загроможденным дорогам царский автомобиль не будет в состоянии быстро двигаться. Как оберегать государя от тысяч бродящих в придорожных лесах дезертиров, голодных, озлобленных людей ?.."

А. В. Кривошеин говорил: "Народ давно, со времен Ходынки и японской кампании, считает Государя царем несчастливым, незадачливым". Немалую роль в настроениях министров играли также слухи о том, будто это решение, давно лелеемое государем, было внушено... пресловутым Распутиным.

И. Л. Горемыкин, со своей стороны, заявил: "Должен сказать Совету министров, что все попытки отговорить Государя будут все равно без результатов. Его убеждение сложилось давно. Он не раз говорил мне, что никогда не простит себе, что во время японской войны Он не стал во главе действующей армии. По его словам, долг Царского служения повелевает Монарху быть в момент опасности вместе с войском, деля и радость, и горе... Когда на фронте почти катастрофа, Его Величество считает священной обязанностью Русского Царя быть среди войска и с ним либо победить, либо погибнуть... Решение это непоколебимо. Никакие влияния тут не при чем. Все толки об этом - вздор, с которым правительству нечего считаться".

И. Л. Горемыкин оказался прав; все обращения отдельных министров, председателя Г.думы, наконец - коллективное письмо всех министров, за исключением премьера и министра юстиции А. А. Хвостова - не могли поколебать решения, сознательно принятого государем. Все эти шаги только показали государю, на кого из своих сотрудников он может безусловно положиться, а на кого только условно.

21 августа, накануне отъезда государя в Ставку, министры еще раз обратились к нему, на этот раз с письменным заявлением, повторяя просьбу не увольнять великого князя и указывая на свое "коренное разномыслие" с председателем Совета министров. "В таких условиях, - заканчивалось это письмо, - мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и Родине".

И. Л. Горемыкин, со своей стороны, сказал: "Я не препятствую Вашему отдельному выступлению... В моей совести Государь Император - помазанник Божий, носитель верховной власти. Он олицетворяет Собою Россию. Ему 47 лет. Он царствует и распоряжается судьбами русского народа не со вчерашнего дня. Когда воля такого человека определилась и путь действий принят, верноподданные должны подчиняться, каковы бы ни были последствия. А там дальше - Божия воля. Так я думаю и в этом сознании умру".

22 августа состоялось торжественное открытие особых совещаний - новых совещательных учреждений, с участием выборных от обеих палат и от общественных организаций, под председательством соответственных министров, которые должны были обсуждать вопросы, связанные с ведением войны.

Совещание открыл сам государь. Он выразил уверенность в том, что все участники совещаний будут дружно работать на победу России.

"Оставим на время заботы о всем прочем, хотя бы и важном, государственном, но не насущном для настоящей минуты, - говорил государь. - Ничто не должно отвлекать мысли, волю и силы от единой теперь цели - прогнать врага из наших пределов ".

В тот же день, 22 августа, государь выехал в Ставку, которая незадолго перед тем была перенесена из Барановичей в Могилев-Губернский, чтобы принять на себя командование всеми вооруженными силами России.