Глава шестнадцатая

Министерство Коковцова. Кампания Гучкова; запрос об убийстве Столыпина; агитация по поводу Распутина; речь Гучкова (9. III. 1912); выпады против военного министра. Закрытие 3-й Думы.

Ленские события. Выборы в 4-ю Думу. Роль духовенства. Оппозиционный результат; "левая Дума".

Итало-турецкая война. Балканский союз. Первая балканская война; вопрос о выходе Сербии к морю. Славянская манифестация в Петербурге. Вопрос о Скутари. Вторая балканская война. Бухарестский договор.

300-летие дома Романовых. Поездка государя по средней России. Поправение Г. совета. Новое поколение земств и городов. Речь Гучкова на конференции октябристов (ноябрь 1913 г.). Дело Бейлиса.

Рост вооружений. Встреча государя с Вильгельмом II (в мае 1913 г.). Инцидент с Лиман фон Сандерсом. Фаталистическое ожидание войны.

Вопрос о народной трезвости. Отставка Коковцова. Рескрипт на имя Барка о необходимости борьбы с пьянством. Предостережение бар. Розена.

Трагическая кончина П. А. Столыпина не изменила курса русской государственной политики: ее направление было предначертано самим государем. Преемником Столыпина был назначен В. Н. Коковцов, уже заменявший премьера за последние месяцы перед его кончиной. Весьма вероятно, что В. Н. Коковцов стал бы премьером и в том случае, если бы пуля Богрова не сразила П. А. Столыпина. Новый председатель Совета министров относился к своему предшественнику с глубоким уважением и ставил себе задачей продолжать его дело.

Министром внутренних дел государь предполагал сначала назначить одного из молодых губернаторов правого толка, А. Н. Хвостова или Н. А. Маклакова (с последним он ближе познакомился при поездке из Киева в Черниговскую губ. в начале сентября 1911 г.), но согласился с В. Н.Коковцовым, что в данное время лучше назначить опытного старого чиновника, государственного секретаря А. А. Макарова, уже занимавшего пост товарища министра внутренних дел при Столыпине.

В земельном вопросе полностью сохранился прежний курс, проводившийся тем же министром земледелия А. В. Кривошеиным. Наряду с продолжением земельной реформы по-прежнему обращалось усиленное внимание на организацию кредита, на поднятие уровня сельского хозяйства. Результаты этих мер сказывались ощутительнее с каждым годом.

В отношении политики великорусского национализма, провозглашенной Столыпиным в 1908 г., В. Н. Коковцов держался менее определенных воззрений, но и тут не отвергал наследия своего предшественника. При нем был проведен через обе палаты закон о выделении Холмщины из состава царства Польского. Холмской Русью или Холмщиной называлась область с преобладанием русского населения, составлявшая часть Люблинской и Седлецкой губ. Русскими в Холмщине были крестьяне, а также духовенство, которое, во главе с епископом Евлогием, в особенности настаивало на отделении области от польских губерний. Польские депутаты резко протестовали против "нового раздела Польши"; оппозиция доказывала бесполезность этого закона; с 1 сентября 1913 г. в составе Европейской России появилась 51-я губерния с главным городом Холмом.

В отношении Финляндии В. Н. Коковцов в своем первом выступлении в Гос. думе подчеркнул преемственность имперской политики. В порядке общегосударственного законодательства были проведены законы об ассигновании кредита из финской казны на нужды обороны, о равноправии русских граждан в Финляндии. С другой стороны, проект выделения южной части Выборгской губ. для присоединения к С.-Петербургской губ. был оставлен ввиду единодушных протестов местного населения. В общем, сохраняя принципы общеимперского законодательства, русское правительство воздержалось от резкой ломки внутреннего уклада Финляндии.

Судебные и административные репрессии - смертные казни и высылки - ввиду наступившего успокоения продолжали сокращаться. Печать становилась свободнее. Появились на свет социалистические издания - уже не только толстые журналы вроде "Русского Богатства", "Современного мира", "Образования" и "Заветов" (с 1912 г.), но и еженедельники ("Звезда") и даже ежедневные газеты, в Петербурге даже две: беспартийно-социалистический "День" и орган с.-д. большевиков "Правда".

Но в то время как П. А. Столыпин своим личным авторитетом, своим властным, метким и красивым словом умел отстаивать политику власти перед общественным мнением, новый кабинет, проводя по существу ту же политику (а в некоторых случаях даже более "либеральную"), только встречал возрастающую систематическую предвзятость и справа, и слева и не умел в достаточной мере парировать нападки. Это объяснялось не только тем, что не всякому дано обладать таким ораторским даром, как Столыпин, но и отсутствием единства в среде кабинета, делившегося на "правое" и "левое" крыло, причем это разделение порою выражалось совершенно открыто: случалось, что в Гос. совете одни министры голосовали в пользу какого-либо законопроекта, а другие - против него...

Кампания против В. Н. Коковцова велась преимущественно справа. Ему ставили в укор отсутствие боевого национализма; обвиняли его также в несочувствии правым организациям. П. А. Столыпин считал полезным выдавать субсидии многим органам правой печати, В. Н. Коковцов эти ассигнования сильно урезал, а во многих случаях и совсем прекратил. Другие министры, наоборот, служили мишенью нападкам слева. Оппозиция, боровшаяся со Столыпиным, не прекратила, разумеется, борьбу и против его преемников.

Но гораздо более опасной для власти была кампания, которую против нее повел А. И. Гучков, умело пользуясь своим престижем лидера умеренной партии и зачастую прикрываясь именем покойного премьера. Эта кампания, состоявшая из отдельных выпадов, на первый взгляд лишенная общей руководящей нити, была по существу направлена против верховной власти и неизменно принимала характер общих намеренно недоговоренных, неопределенных, но тяжких обвинений.

Обстановка убийства П. А. Столыпина давала удобную почву для нападок и подозрений. Богров постарался недаром! В Гос. думе отдельными партиями были внесены запросы, в разной степени обвинявшие власть: националисты говорили о "преступном бездействии", октябристы об "убийце и лицах, им руководивших", оппозиция выдвигала излюбленную теорию провокации.

А. И. Гучков (в заседании 15.X.1911) произнес речь, в которой он намекал на причастность охраны к убийству. "Для этой банды, - говорил он, - существуют только соображения личной карьеры и интересы личного благополучия... Это были крупные бандиты, но с подкладкой мелких мошенников. Когда они увидели, что их распознали, что им наступили на хвост, что стали подстригать им когти, стали проверять их ресторанные счета, - они предоставили событиям идти своим ходом... Власть в плену у своих слуг - и каких слуг!"

Обвинение звучало эффектно, но оно не имело под собой реальной почвы. Не было никакой вражды между Столыпиным и охранным отделением, подчиненным ему как министру внутренних дел; никакой выгоды из факта покушения для тех, кто заведовал охраной в Киеве, получиться не могло. Наоборот, они несли от этого прямой ущерб, даже в своей "личной карьере". Но Гучков и не обвинял никого прямо в лицо, а только неопределенно говорил об "этой банде"...

Министр внутренних дел Макаров, отвечая на запрос, указал, что полицейские власти в Киеве в одном только отношении отступили - не от закона, а от буквы одного циркуляра: "осведомителям" вроде Богрова не полагалось поручать обязанностей непосредственной охраны, и, следовательно, полковник Кулябко поступил неправильно, допустив Богрова в Купеческий сад и в театр. Против Кулябко, а также против представителей полицейской власти на киевских торжествах, во главе с тов. министра Курловым, было начато дело. В департаменте Гос. совета голоса разделились поровну, и перевесом голоса председателя было постановлено предать их суду за нерадение по службе (версию причастности к преступлению не защищал никто). Но государь, ознакомившись с делом и убедившись в отсутствии какой-либо объективной вины высших чинов (которые даже не знали о присутствии Богрова в театре) и какого-либо преступного намерения у полк. Кулябко, прекратил дело, не дав разрешения на предание их суду; Кулябко был отрешен от должности, а П.Г. Курлов сам вышел в отставку сразу после покушения. Этим решением государь прекратил наконец спровоцированную Богровым "стрельбу по своим".

Другой выпад А. И. Гучкова был гораздо серьезнее.

Григорий Распутин, совершивший в середине 1911 г. паломничество в Святую Землю, писал с дороги прочувствованные письма своим почитателям и по возвращении, как бы очистившись от старых грехов, был снова принят в высших придворных кругах.

За это время епископ Гермоген, человек фанатически убежденный, но крайне неуживчивый, выдержавший в своей епархии борьбу с местными властями, был приглашен в состав Синода. Там он тотчас же вошел в конфликт с большинством иерархов и с обер-прокурором В. К. Саблером и обратился к государю в Ливадию с телеграммой, резко обличая Синод в попустительстве ересям, за допущение молитв за "инославных" и за благожелательное в принципе отношение к учреждению должности "диаконис". Видя, что епископ Гермоген мало подходит к коллегиальной работе в составе Синода, государь, по предложению В. К. Саблера, издал распоряжение о том, чтобы епископ Гермоген вернулся обратно в свою Саратовскую епархию.

Епископ Гермоген и состоявший при нем иеромонах Илиодор в это самое время предприняли попытку воздействовать на Распутина, с которым у них раньше были наилучшие отношения. Произошла безобразная сцена; после препирательства на словах Илиодор и один его сподвижник в присутствии епископа вступили в драку с Распутиным, избили его и силой отняли у него письма от членов царской семьи; Распутин еле спасся и потом утверждал, что его хотели изувечить. Эта сцена не могла, конечно, улучшить отношения государя к еп. Гермогену, но не она была причиной его возвращения в Саратов. Однако сам епископ, иеромонах Илиодор и близкие к ним люди стали утверждать, что все это "происки Распутина". Еп. Гермоген отказался повиноваться высочайшей воле, не захотел ехать в Саратов и в беседах с корреспондентами оппозиционных газет стал всячески обличать своих "недругов".

Налицо имелся факт открытого неповиновения верховной власти. Государь обождал недели две, но затем издал предписание - еп. Гермогену выехать уже не в Саратов, а в Жировицкий монастырь Гродненской губ., Илиодора же отправить во Флорищеву пустынь.¹

г---------------------------------------------------

¹ Илиодор вскоре после этого обнаружил свою истинную природу: он заявил, что отрекается от православия. "Колдуном я раньше был, народ морочил, - говорил он корреспонденту "Речи" (9.1.1913). - Я - деист. Языческая религия - она была хорошая".

L___________________________________________________

Тогда началась газетная кампания. Почитатель еп. Гермогена, церковный деятель Новоселов, поместил в органе А. И. Гучкова "Голос Москвы" неслыханное по резкости письмо к церковным властям, к С.-Петербургскому митрополиту Антонию, к обер-прокурору Саблеру, обвиняя их в попустительстве "еретику" Распутину. Номер "Голоса Москвы" был конфискован; тогда, по инициативе Гучкова, вопреки возражениям многих умеренных октябристов, в Думу был внесен запрос, в тексте которого повторялась статья, вызвавшая конфискацию "Голоса Москвы". Запрос почти без прений был принят на заседании 26 января.

Правительственные и придворные круги приложили около этого времени немало усилий, чтобы добиться устранения Распутина. Государю говорили, что старец Григорий - еретик, сектант-хлыст, ссылались на случаи его безобразных кутежей. Государь 26 февраля поручил председателю Гос. думы Родзянко проверить эти обвинения, которые сам он, особенно в отношении хлыстовства, считал слабо обоснованными, тогда как государыня вообще видела в них сплошную клевету.

В это время в Гос. думе обсуждался бюджет. 9 марта очередь дошла до сметы Св. синода, и этим А. И. Гучков воспользовался для произнесения громовой обличительной речи. Гучков сказал: "Хочется говорить, хочется кричать, что церковь в опасности и в опасности государство... Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия... в центре этой драмы - загадочная трагикомическая фигура, точно выходец с того света или пережиток темноты веков, странная фигура в освещении XX столетия... Какими путями этот человек достиг центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются высшие носители государственной и церковной власти? Вдумайтесь только - кто же хозяйничает на верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собою и смену направления, и смену лиц, падение одних, возвышение других?.." Гучков говорил далее про "антрепренеров старца", "суфлирующих ему то, что он шепчет дальше", и закончил речь резким выпадом против Саблера.

Эта речь произвела в Думе большое впечатление. Только Н. Е. Марков тут же с места отважился крикнуть: "Это бабьи сплетни!" Обер-прокурор Синода В. К. Саблер ответил Гучкову с большим достоинством: "Когда к врагам церкви примыкают люди, которые в загадочной форме выступают с обвинениями, я им прямо скажу, что они неправы. И по той простой причине, что эта таинственная загадочность неопределенных речей значения серьезных аргументов не имеет. Обер-прокурор Синода знает свой долг... Чувство сознания своих обязанностей перед Царем, перед св. Церковью и родиной всегда будут ему присущи, а таинственные неопределенные обвинения его никогда не страшат".

Это выступление Гучкова в корне уничтожило все попытки убедить государя в том, что Распутина не следует принимать при дворе. Государь знал лучше, чем кто-либо другой, что и "смена направлений", и "смена лиц" зависят только от него самого. Он всегда относился к своей власти как к священному служению, всегда так ревниво оберегал царскую совесть от посторонних влияний. Утверждения о влиянии Распутина на государственные дела поэтому не могли не казаться государю лживыми до фантастичности и в то же время оскорбительными. Видя, как в этом отношении вольно обращаются с истиной, он поневоле стал относиться скептически и к рассказам о личных пороках Распутина - тем более что все попытки установить причастность "старца" к секте хлыстов дали отрицательный результат.¹

г---------------------------------------------------

¹ Расследования производились как церковными властями, так и известным знатоком сектантства Бонч-Бруевичем.

L___________________________________________________

После выступления Гучкова государь не захотел принять Родзянко, письменный доклад которого он прочел - и нашел совершенно недоказательным. "Поведение Думы глубоко возмутительно, - начертал он на этом докладе, - особенно отвратительна речь Гучкова по смете Св. Синода. Я буду очень рад, если мое неудовольствие дойдет до этих господ, не все же с ними раскланиваться и только улыбаться".

"Я просто задыхаюсь в этой атмосфере сплетен, выдумок и злобы", - тогда же сказал государь В. Н. Коковцову.

Кампания, связанная с именем Распутина, не ограничивалась, однако, политическими выпадами в Гос. думе. Вскоре после сцены между Илиодором и Распутиным, в начале 1912 г. в столицах, с ссылкой на А. И. Гучкова, стали распространяться гектографированные копии писем государыни и великих княжон к Распутину. Власти занялись этим делом, и им удалось достать подлинники писем, относившихся к 1908 или 1909 гг.,¹ ко времени, когда про Распутина еще не ходило никаких темных слухов; в письмах выражалась преданность "Божьему человеку" и вера в него. Тем не менее, копии этих писем - притом искаженные - пускались кем-то в оборот и сопровождались самыми низкими инсинуациями.

г---------------------------------------------------

¹ Дату писем можно приблизительно установить по тому, что среди них была записка от наследника (крестик и вырисованная буква "А", явно относившаяся ко времени, когда он еще не умел писать). Об этом эпизоде говорится в мемуарах гр. В. Н. Коковцова. Хотя распространители при этом и ссылались на имя Гучкова, нельзя считать доказанным, что б. председатель Гос. думы действительно был вдохновителем этой гнусной кампании, вызвавшей у государя чувство гадливости и глубочайшего негодования.

L___________________________________________________

Более чем когда-либо государь после этого укрепился в убеждении, что на подобные клеветы один достойный ответ - презрение.

18 апреля в комиссии государственной обороны последовал новый выпад со стороны А. И. Гучкова, на этот раз - против военного министра Сухомлинова. Получив от своих друзей в военном ведомстве ряд секретных сведений, Гучков заявил, что военный министр поручил организацию негласного надзора за офицерским составом своему приятелю, жандармскому полковнику Мясоедову, который, по словам Гучкова, был уже замешан в неблаговидной истории контрабандного ввоза революционной литературы с провокационными целями. Заметка об этом инциденте попала в газеты, Мясоедов вызвал Гучкова на дуэль, которая и состоялась 22 апреля (оба остались невредимы). В этой истории печать уже не так единодушно поддерживала Гучкова. Его критиковали не только правые органы. "Печать роковой бесцельности лежит на выступлениях Гучкова", - писала "Русская Мысль" (ред. П. Б. Струве), называя его "тургеневским бретером Лучковым с жесткими усами, вышедшим на политическую арену".

Следует отметить, что и партия октябристов, видевшая раньше в А. И. Гучкове своего бесспорного вождя, далеко не разделяла резко оппозиционного направления, которое приняла его деятельность за последнюю сессию 3-й Думы. Это в особенности оказалось в вопросе о флоте. Государь придавал огромное значение развитию военно-морского строительства. Представители морского ведомства во главе с капитаном I ранга А. В. Колчаком доказывали в думских комиссиях необходимость постройки крупного надводного флота. А. И. Гучков противопоставил этой программе весь свой авторитет, упорно доказывая, что следует ограничиться "оборонительным флотом" из подводных лодок и миноносцев. Но тут против своего лидера пошли такие видные октябристы, как М. В. Родзянко, Н. В. Савич, М. М. Алексеенко, и Третья Дума в одном из своих последних заседаний приняла новую морскую программу на полмиллиарда рублей большинством 228 против 71 голосов; за кредиты голосовали даже поляки и мусульмане, против - к.-д., крайние левые и А. И. Гучков.

Третья Дума закончила свою работу в обстановке политической неопределенности и разброда. Все же, несмотря на происшедшую в Гучкове перемену, в Думе до конца преобладала основная линия - сотрудничества с властью и борьбы с революцией.

Принимая (8 июня) членов Думы в Царскосельском дворце, государь сказал им: "Не скрою от вас, что некоторые дела получили не то направление, которое Мне представлялось бы желательным. Считаю, что прения не всегда носили спокойный характер. А для дела главное - спокойствие. С другой стороны, Я рад удостоверить, что вы положили много труда и стараний на решение главных в Моих глазах вопросов: по землеустройству крестьян, по страхованию и обеспечению рабочих, по народному образованию и по всем вопросам, касающимся государственной обороны".

Государь напомнил также о желательности принятия кредита на церковные школы. Но на следующий день, когда на очередь стал вопрос о церковных школах, противники проекта покинули зал, кворума не оказалось, и вопрос остался нерешенным. На этом эпизоде и окончилось существование 3-й Гос. думы.

Весною 1912 г. всю Россию взволновали трагические события, разыгравшиеся в Восточной Сибири, на Ленских приисках. Там в тяжелых природных и материальных условиях (прииски на несколько месяцев в году бывали отрезаны от сообщения с внешним миром) несколько тысяч рабочих занимались добыванием золота. В начале 1912 г. на экономической почве там возникла забастовка. Когда она затянулась, отношения между рабочими и администрацией обострились. Вследствие численного перевеса рабочих они стали фактически распоряжаться в поселке как хозяева; полиция, насчитывавшая всего 35 человек, оказалась бессильной. Вызван был воинский отряд. Тогда возбуждение дошло до крайней степени, и 4 апреля произошло столкновение пятитысячной толпы рабочих с воинским отрядом. Убито было около 200 рабочих и ранено свыше 200...

Вести об этом кровавом событии произвели огромное впечатление в стране. Число жертв, трудные условия работы среди тайги, наконец, тот факт, что среди солдат ни убитых, ни раненых не было, и, очевидно, нельзя было говорить о вооруженной борьбе - все это вызвало в общественном мнении волну негодования. В Думе были приняты резкие запросы. Протестовали и крайние правые (причем Н. Е. Марков особенно подчеркивал, что ленским товариществом заведуют евреи). Министр внутренних дел Макаров, защищая действия полиции (в заседании 11 апреля), сказал: "Когда, потерявши рассудок, под влиянием злостной агитации, толпа набрасывается на войска, тогда войску не остается ничего делать, как стрелять. Так было и так будет впредь".

Печать тотчас же подхватила слова "так было и так будет", и возбуждение в обществе только усилилось. По всей России на фабриках и заводах начали возникать забастовки протеста, были и попытки уличных демонстраций. Министр торговли С. И. Тимашев, считая на основании докладов с мест, что правота полицейских властей в данном случае отнюдь не бесспорна, по соглашению с В. Н. Коковцовым выступил в Гос. думе с примирительным заявлением, обещав, что на Ленские прииски будет послано компетентное лицо для производства расследования. Государь возложил эту миссию на б. министра юстиции С. С. Манухина, пользовавшегося общим доверием.

Забастовки постепенно пошли на убыль; общество удовлетворилось ревизией Манухина, который в своем докладе пришел к выводу, что правление Ленского товарищества проявило непонимание нужд рабочих, отказывая в улучшении их быта (все правление после этого вышло в отставку), и что местная полиция допустила как бездействие, так и превышение власти, стоившее стольких жизней. Дело закончилось преданием суду начальника местной полиции, который, однако, года через два после событий был судом оправдан, т.к. было признано, что он находился в состоянии обороны перед лицом огромной разъяренной толпы.

Государственная дума стала настолько существенным фактором русской жизни, что правительство не могло не интересоваться исходом предстоящих выборов. Столыпин в свое время предполагал оказать широкую поддержку умеренно правым партиям, в особенности националистам. В. Н. Коковцов считал, наоборот, что вмешиваться в выборы следует как можно меньше. Общее заведование выборами было возложено на тов. министра внутренних дел А. Н. Харузина; ведение избирательной кампании было предоставлено местной инициативе губернаторов. Только в одном отношении была сделана более серьезная попытка повлиять на выборы. Закон 3 июня предоставлял решающее значение курии землевладельцев. Там, где крупных помещиков было мало, большинство принадлежало уполномоченным от мелких землевладельцев, а среди них, в свою очередь, преобладали сельские священники, считавшиеся как бы владельцами церковных участков земли. Обер-прокурор Синода через местных архиереев предложил духовенству принять возможно более активное участие в выборах. Результат этого предписания получился неожиданно внушительный: на съездах мелких землевладельцев повсюду стали избираться священники; в двадцати губерниях они составили свыше 90 процентов уполномоченных, а в общем итоге 81 процент! Печать забила тревогу. Стали писать, что в новой Думе будет чуть ли не двести священников. Забеспокоились и крупные землевладельцы. Но духовенство, в общем, политикой интересовалось мало; явившись на выборы по указанию епархиального начальства, оно не составило какой-либо особой партии и далеко не всегда голосовало за правых. Священники только забаллотировали несколько видных октябристов, защищавших в 3-й Думе законопроекты о свободе совести. Сам председатель Г. думы М. В. Родзянко прошел только благодаря тому, что правительство, вняв его просьбам, выделило священников в особую курию по тому уезду, где он баллотировался в выборщики.

В отдельных губерниях (например, в Вятской, Нижегородской, Черниговской) местная администрация прибегала к более прямому давлению, вычеркивая из списков наиболее видных кандидатов оппозиции, с расчетом, чтобы их жалобы на неправильное лишение избирательных прав рассматривались уже после окончания выборов.

Были также (в виде общей меры) исключены из списков те евреи, которые пользовались только "условным" правом жительства в данной местности.

Все эти меры вызвали много раздражения и протестов - и в общем итоге весьма мало повлияли на исход выборов, происходивших в течение сентября и октября 1912 г.

В городах, не только по второй, но и по первой курии, обозначилось определенное полевение. В Петербурге и Москве сразу же полностью прошли списки к.-д. и прогрессистов.¹ То же произошло во всех больших городах, кроме Одессы, где исключение из списков большого числа евреев дало неожиданную победу правым. Официальное С.-Петербургское телеграфное агентство изо дня в день печатало статистику выборов, из которой вытекало, что правые имеют 57 проц. выборщиков, оппозиция около 50 проц., октябристы - всего 10 процентов. Все уже готовились к тому, что Дума будет правая, и оппозиционная печать писала о "комедии выборов".

г---------------------------------------------------

¹ По первой курии Москвы был забаллотирован Гучков. Он получил всего 1300 голосов, против 2100 в 1907 г., тогда как к.-д. выиграли против 1907 г. всего 250 голосов; очевидно, за Гучкова не стала голосовать на этот раз и часть правых.

L___________________________________________________

Первая официальная статистика новой Думы как будто подтверждала эти сведения: правых числилось 146, националистов - 81, октябристов - 80, всей оппозиции - 130... Но как только депутаты съехались, выяснилась совершенно иная картина: агентство огульно зачислило чуть не всех крестьян и священников в правые, тогда как многие из них были октябристами, а то и прогрессистами... Существовавшее на бумаге правое большинство растаяло. Оказалось, что если несколько пострадали октябристы (их осталось около 100), то усилились к.-д. и прогрессисты; националисты раскололись, от них влево отделилась "группа центра"; в итоге правое крыло почти не возросло.¹

г---------------------------------------------------

¹ Состав IV Думы (в скобках цифры в начале 3-й Думы): правые 65 (50); националисты 88 (96); центр 32 (-); октябристы 98 (153); прогрессисты 48 (28); к.-д. 59 (54); мусульмане 6 (8); поляки 15 (18); трудовики 9 (13); с-д. 15 (20); из 7 беспартийных3 правых и 2 левых. Итого - правая 156 (146), центр 130 (153), оппозиция 154 (141).

L___________________________________________________

Еще существеннее был тот факт, что октябристы на этот раз проходили по большей части, вопреки желанию властей. Тот же самый результат, который в 1907 г. был победой правительства, оказывался в 1912 г. успехом оппозиции. Это не замедлило сказаться на выборах президиума. Октябристы вошли на этот раз в соглашение с левыми. М. В. Родзянко был переизбран председателем против голосов националистов и правых; товарищем председателя был избран прогрессист.¹ В своей вступительной речи Родзянко говорил об "укреплении конституционного строя", об "устранении недопустимого произвола" - причем правые демонстративно покинули зал заседаний. Меньшиков писал в "Новом Времени" про "опыт с левой Думой". При обсуждении декларации В. Н. Коковцова Дума (15.XII. 1912) приняла левым большинством 132 против 78 формулу прогрессистов, которая заканчивалась словами о том, что Гос. дума "приглашает правительство твердо и открыто вступить на путь осуществления начал манифеста 17 октября и водворения строгой законности". Третья Дума таким тоном с властью никогда не говорила.

г---------------------------------------------------

¹ Кн. Д. Д. Урусов, которого затем сменил Н. Н. Львов.

L___________________________________________________

При всем том в новой Думе не было ни определенного большинства, ни желания вести систематическую борьбу с правительством, тем более что события внешней политики в конце 1912 г. заслоняли внутренние конфликты.

15 сентября 1911 г. - всего через десять дней после кончины Столыпина - международное равновесие на Ближнем Востоке было нарушено выступлением государства, свыше пятнадцати лет не проявлявшего политической инициативы: Италия первая решила приступить к разделу турецкого наследства. Момент был выбран для нее удачно. Еще не закончился франко-германский конфликт из-за Марокко. Тройственное согласие - как уже называли Англию, Францию и Россию - стремилось привлечь Италию на свою сторону, тогда как Тройственный союз, несмотря на германские симпатии к Турции, не мог себе позволить открытого выступления против своей союзницы. Италия могла действовать, не встречая протеста ни с чьей стороны.

Под предлогом плохого обращения с итальянскими подданными в портах турецкой Африки Италия ультимативно потребовала, чтобы Турция разрешила ей оккупировать своими войсками Триполи, Бенгази и другие портовые города, и, получив отказ в таком необычайном требовании, 16 (29) сентября объявила ей войну.

Игра была беспроигрышной для Италии не только в дипломатическом, но и в военном отношении. Турция почти не имела флота, и ее африканские владения были отделены от метрополии "нейтральным" (фактически английским) Египтом. Трудные природные условия и воинственность малочисленных арабских племен Триполитании только могли оттянуть развязку, по существу неизбежную. Но итало-турецкая война затянулась на целый год и поставила на очередь общий вопрос о турецком наследстве, хотя великие державы всячески стремились от этого уклониться.

Русская дипломатия, впрочем, осенью 1911 г. попыталась воспользоваться этим нарушением status quo, чтобы добиться от Турции открытия проливов для русского флота. Она запросила по этому поводу Германию, и канцлер Бетман-Гольвег, желая действовать в духе Потсдамского соглашения, высказался положительно; но Вильгельм II захотел запросить Австрию, а барон Эренталь ответил, что австро-русские отношения с 1908 г. значительно ухудшились и что теперь за открытие проливов Австрия будет требовать "платы". С. Д. Сазонов, только что оправившийся от долгой болезни, из Давоса проехал в Париж и, убедившись, что русской инициативе относительно проливов не сочувствуют ни Англия, ни Франция, не стал на ней настаивать.

Хотя было ясно, что утрата Турцией африканских провинций - только вопрос времени, борьба в Триполи затягивалась. Внутренние враги младотурок поднимали голову; в Албании шло открытое сопротивление реформам. В то же время балканские государства, наиболее заинтересованные в разделе Европейской Турции, решили, что пришло время взять дело в свои руки. Глубокие, застарелые противоречия между Болгарией и Сербией, как и между Болгарией и Грецией, долгое время препятствовали соглашению этих государств. Но в начале 1912 года - 29 февраля - Болгария и Сербия подписали тайный союзный договор против Турции, к которому вскоре присоединились Греция и Черногория.

Положение русской дипломатии было весьма сложным. Она считала своей первой задачей обеспечить России те "двадцать лет мира", о которых говорил П. А. Столыпин. Но балканские государства знали, что, как бы Россия ни призывала их к сдержанности, в худшем для них случае она все равно их спасет и никогда не допустит посягательств Турции на их территорию. Это придавало им смелость для развития собственной инициативы.

Во Франции Агадирский кризис оставил глубокий след; патриотическая тревога не проходила, а усиливалась. Кабинет Кайо, подписавший соглашение с Германией, распался в начале 1912 г. и заменен был министерством Пуанкарэ, составленным под знаком национального объединения. Этот кабинет повел активную внешнюю политику и, в частности, занялся укреплением связи с Россией.

Свидание государя императора с императором Вильгельмом в Балтийском порте (в конце июня 1912 г.) не принесло никаких практических результатов. В официальном сообщении прямо говорилось, что не следует ожидать от этого свидания каких-либо перемен в группировке европейских держав. Канцлер Бетман-Гольвег благодарил русское правительство за успокоительное действие России во время марокканского кризиса; Сазонов говорил, что, пока Россия и Германия в добрых отношениях, ничего на свете стрястись не может. Германский канцлер остался несколько дней в России, виделся с В. Н. Коковцовым, ездил в Москву. Но почти в то же самое время была подписана франко-русская морская конвенция, дополняющая союзный договор; а приезд Пуанкарэ в Петербург через месяц после свидания в Балтийском порте превратился в яркую манифестацию франко-русской дружбы.

Этому способствовало настроение русского общества. Отчасти по соображениям внутренней политики, отчасти на основании впечатлений боснийского кризиса русское общество - не только интеллигенция, но в значительной своей части также и военные, и придворные круги - относилось недружелюбно к Германии. "Мы не должны с легким сердцем проповедовать ту активную германофобию во внешней политике, которая у нас иногда считается признаком прогрессивного образа мыслей", - мимоходом отмечала, как факт общеизвестный, "Русская Мысль" (в мае 1912 г.). Приезд английской парламентской делегации в Россию в начале 1912 г. (в ответ на визит членов Гос. думы и Гос. совета в Англию) был крупным общественным событием: газеты были полны описаниями банкетов, речей, портретами делегатов. Правительство проявляло сдержанность (кроме военного министра Сухомлинова, министры в банкетах не участвовали), но этого факта никто не подчеркивал. А о пребывании в С.-Петербурге и Москве канцлера Бетмана-Гольвега в газетах почти ничего не писалось.

Русская политика стремилась сохранить мир в Европе. На этом сходились и государь, и покойный П. А. Столыпин, и его преемник В. Н. Коковцов, и министр иностранных дел С. Д. Сазонов. Так как раздел турецкого наследства мог легко привести к европейскому конфликту, Россия в 1912 г. играла давно не свойственную ей роль - она стремилась сохранить неприкосновенность Турции, по крайней мере, до более удобного момента. Но балканские государства, хотя они и заверяли Россию, что не предпримут ничего без ее благословения, считали Турцию достаточно ослабленной, чтобы пойти на риск борьбы с нею без посторонней помощи. Болгария при этом в известной мере рассчитывала на благожелательность Австрии.

Итало-турецкая война приходила к концу. Сопротивление в Триполитании слабело. Италия заняла беспрепятственно несколько островов в Эгейском море и грозила дальнейшими захватами. В Турции произошел (в июле 1912 г.) бескровный переворот, младотурки были отстранены от власти, новое правительство соглашалось на мирные переговоры. Балканским государствам надо было торопиться, если они не хотели пропустить случая.

Резня болгар в селении Кочане, устроенная турецкими солдатами после взрыва бомбы, брошенной македонскими "комитаджиями", послужила поводом для активной кампании всей балканской печати. Великие державы сделали попытку задержать события. По инициативе России, к которой присоединились Франция, Англия, Германия и Австрия, было решено обратиться к балканским государствам и к Турции с предупреждением о том, что, "если война вспыхнет, державы не допустят, чтобы в результате конфликта произошли какие-либо перемены в территориальном status quo Европейской Турции". 25 сентября это заявление было сделано в балканских столицах - и на следующий же день Черногория объявила Турции войну и приступила к военным действиям. Балканские государства отлично учитывали, что державы не будут настаивать на своем предостережении. Вильгельм II понимал их точку зрения и даже ей сочувствовал. "Зачем ждать такого момента, когда Россия будет готова? - писал он. - Пусть дойдет до войны. Пусть балканские государства себя покажут. Если они решительно побьют Турцию - значит, они были правы и им подобает известная награда. Если их разобьют, они притихнут и долгое время будут сидеть смирно..."

Русский министр иностранных дел С. Д. Сазонов, наоборот, был крайне недоволен, что балканские государства, обещавшие при заключении союза считаться с волей России, начинали войну в неудобный для нее момент. С. Д. Сазонов в разговорах с французскими политиками даже заявлял, что считал бы меньшим злом поражение балканских стран, особенно Болгарии, так как в этом случае было бы легче настоять на сохранении status quo.

События пошли быстрым темпом: 26. IX войну объявила Черногория, 2 (15). X был подписан итало-турецкий мир, 4 (17) .X начали войну Болгария, Сербия и Греция. Война была крайне популярна на Балканах: мобилизация проходила при общем ликовании как в Софии, так и в Белграде, и в Афинах. С первых же дней определился разгром Турции. Болгары у Кирк-Килиссе и Люле-Бургаса, сербы у Куманова разбили наголову турецкую армию, и не прошло месяца с начала войны, как турки были оттеснены на позиции у Чаталджи в 40 км от Константинополя, и, кроме нескольких осажденных крепостей (Адрианополь, Янина, Скутари), ничего не оставалось от их европейских владений. Уже 22 октября (4. XI) Турция просила великие державы о посредничестве.

Победы балканских славян пробудили ликование и сочувствие в широких русских кругах. На задний план отступили вопросы внутренней политики. После победы союзников, конечно, не могло быть и речи о сохранении status quo на Балканах. Произошло то, чего хотел избежать С. Д. Сазонов: приходилось приступать к разделу турецкого наследства в условиях для России неблагоприятных.

Россия предложила, чтобы все великие державы заявили о своей полной незаинтересованности в разделе Турции. Франция и Англия охотно присоединились к такому предложению; не возражала и Германия. Австрия и Италия отнеслись гораздо сдержаннее: они сходились на желании создать новое государство, Албанию, из турецких провинций, прилегающих к Адриатическому морю; и не требуя ничего для самих себя, они для Албании требовали очень многого.

Во избежание европейского конфликта великие державы решили действовать сообща и начали вырабатывать свои условия ликвидации балканской войны. Австрия сразу резко поставила вопрос о недопущении Сербии к Адриатическому морю. Она стала производить частичные мобилизации и сосредотачивать войска к русской границе. Россия в ответ задержала под знаменами целый призывной возраст, срок службы которого истек. В ноябре был момент, когда война казалась возможной.

4 (17) декабря в Лондоне начались работы конференции послов шести великих держав. Наиболее спорным был вопрос о границах Албании. По настоянию Англии Россия пошла на уступки в вопросе о сербском порте (тем более что и Франция предупреждала о нежелательности конфликта по этому вопросу); и ей удалось добиться согласия самой Сербии.

Когда начались мирные переговоры между воюющими сторонами и Турция стала проявлять неуступчивость, великие державы обратились к ней с угрожающей нотой, рекомендуя уступки и напоминая о возможности осложнений в ее азиатских владениях. Турецкое правительство созвало "совещание нотабелей" и уже было готово согласиться, но в Константинополе произошел новый переворот, младотурки вернулись к власти и отказались подписать условия мира. Война возобновилась по истечении срока перемирия. Она свелась к осадным операциям. Адрианополь держался долго; на помощь болгарам прибыли и сербские войска; и только 13 марта 1913 г. старая турецкая крепость наконец пала.

Ликование по поводу взятия Адрианополя привело и в России к уличным демонстрациям в честь балканских славян. Полиция по обыкновению рассеяла их, за что получила выговор от властей - хотя демонстрации и не соответствовали видам русского правительства. В течение всей балканской войны оно стремилось к сохранению согласия между великими державами, тогда как значительная часть русского общества требовала активной поддержки балканских славян и даже прямого выступления против Турции. "Крест на св. Софию" - стояло на плакатах, с которыми ходили по Невскому манифестанты. Председатель Гос. думы Родзянко в своих воспоминаниях рассказывает, что в феврале 1913 г. он призывал государя вмешаться в войну! Это показывает, с какой легкостью относились некоторые крути к возможности европейского конфликта. Выступление России на Балканах весною 1913 г. означало бы войну со всем Тройственным союзом, включая Италию (которая в этом вопросе была солидарна с Австрией) и, вероятно, Румынию, при весьма неопределенной позиции Англии. Государь, конечно, не мог серьезно отнестись к таким опасным советам. Но в некоторых кругах это вызывало большое недовольство, и на так называемых "славянских банкетах" можно было слышать речи, антидинастический характер которых смущал многих участников.

Последним испытанием для европейского мира был вопрос о Скутари. Черногорцы продолжали осаждать этот город после того, как все великие державы уже сговорились отдать его Албании. В России шла усиленная агитация под лозунгом "Скутари - Черногории". Но русское правительство осталось верным сговору держав; перед черногорскими портами была устроена морская демонстрация, и наконец черногорский король, в обмен на территориальные и финансовые компенсации, сам отказался от Скутари.

17 (30) мая был в Лондоне заключен мир между Турцией и Балканским союзом, но тотчас же между союзниками возникли серьезные разногласия. По тайному договору 1912 г. Сербия должна была получить выход к Адриатическому морю, Греция - Эпир, а Болгария - почти всю Македонию, включая Салоники. Великие державы уменьшили турецкое наследство, выкроив из него Албанию за счет частей, предназначавшихся Греции и Сербии. Болгария, тем не менее, настаивала на своей договоренной доле, указывая, что не по ее вине урезаны доли остальных союзников. Сербия и Греция требовали перераспределения "наследства", подчеркивая, что их войска участвовали в борьбе и на болгарском участке фронта.

Русская дипломатия пыталась сыграть роль посредника и арбитра согласно договору Балканского союза. Но не подействовали даже обращения самого государя к балканским монархам. Болгария, надеясь на свою армию и на австрийское нерасположение к Сербии, не хотела уступать. В ночь на 17 (30) июня болгары попытались вытеснить сербов и греков из занятых ими македонских земель. Началась вторая балканская война, но длилась она очень недолго. Болгария жестоко просчиталась. Разбить сербов и греков ей не удалось; в тылу против нее выступила Румыния; а Турция, без формального объявления войны, двинула свои войска на Адрианополь и без боя заняла эту крепость, недавно взятую союзниками ценой стольких жертв.

Болгарии пришлось сдаться уже через десять дней. В Бухаресте ей был продиктован суровый мир. Она теряла все свои приобретения, кроме небольшой полосы берега с Дедеагачем, и уступала Румынии большой кусок Добруджи. Великие державы не протестовали против этого мира, хотя и Россия, и Австрия хотели сохранить - неожиданно на этом сойдясь - за Болгарией хотя бы порт Каваллу. Но в этом случае Германия и Франция в свою очередь сошлись с Англией и Италией на том, чтобы Кавалла осталась за Грецией. Австрия также хотела урезать сербскую долю турецкого наследства, но ни Италия, ни Германия не согласились в этом ее поддержать. Болгарии пришлось примириться с утратой Адрианополя.

Бухарестский договор был подписан 25 июля (7 августа) 1913 г. "Для Европы настали каникулы после десяти месяцев тяжелых трудов", - писала "Revue des deux Mondes".

В начале 1913 г. - 21 февраля - исполнилось 300 лет со дня призвания на царство Михаила Феодоровича Романова. 300-летний юбилей династии был отпразднован с большой торжественностью.¹

г---------------------------------------------------

¹ Подробное описание Романовских торжеств имеется в книге В. И. Назанского "Крушение Великой России и Дома Романовых", изд. в Париже в 1930 г. (с. 73-141).

L___________________________________________________

"Совокупными трудами венценосных предшественников Наших на Престоле Российском и всех верных сынов России создалось и крепло Русское государство. Неоднократно подвергалось наше Отечество испытаниям, но народ русский, твердый в вере православной и сильный горячей любовью к Родине и самоотверженной преданностью своим государям, преодолевал невзгоды и выходил из них обновленным и окрепшим. Тесные пределы Московской Руси раздвинулись, и империя Российская стала ныне в ряду первых держав мира ", - говорилось в Высочайшем манифесте 21 февраля 1913 г.

По традиции, по поводу юбилея были объявлены всевозможные льготы - прощение недоимок, дарения на благотворительные цели, смягчение кар. Государь в Зимнем дворце принимал поздравления высших чинов империи; горячую приветственную речь произнес председатель Гос. думы Родзянко, поднесший государю икону Христа-Спасителя. В Москве в тот же день состоялся крестный ход; в шествии несли наиболее чтимые иконы Владимирской, Иверской, Казанской Божией Матери. За крестным ходом последовал парад войск на Красной площади перед Кремлем. По поводу юбилея были выпущены почтовые марки; на них впервые воспроизведены были портреты русских государей, от царя Михаила Феодоровича до императора Николая II. Некоторые почтовые чиновники первое время не решались штемпелевать эти марки, боясь "замарать царский портрет".

Государь не ограничился торжествами в столицах. Он решил с наступлением весны предпринять поездку по тем местам, где выросла и окрепла Суздальская и Московская Русь, где была вотчина бояр Романовых. 15 мая государь со всею царской семьей, несмотря на недомогание государыни и наследника, отбыл из Царского Села и проехал через Москву во Владимир; оттуда на автомобиле в Суздаль; посетил село Боголюбове. Прибыв в Нижний Новгород, царская семья проследовала оттуда на пароходе "Межень" по Волге в Кострому и Ярославль. Оба берега Волги были покрыты толпами крестьян, которые десятками тысяч собрались взглянуть на государя. Пристани и дома на берегах были украшены флагами и зеленью.

Особенно сердечным был прием в Костроме (19 и 20 мая). Все население города и окрестных селений вышло встречать царскую семью. Великие князья и княгини, духовенство, министры - все собрались приветствовать государя на родине Романовых. В Ипатьевском монастыре, где посланные от Земского собора умоляли инокиню Марфу благословить своего сына на царство, государя принимал костромской архиепископ Тихон; он говорил: "Если бы летописец был свидетелем настоящего высокого торжества, если бы он видел это царственное пришествие к нам, если бы слышал этот благовестный гул колоколов, эти клики всеобщего восторга - без сомнения, сказал бы он о настоящем дне: и была тогда великая радость в Ипатьевском монастыре и во всей Костроме..." В присутствии царской семьи на краю высокого обрыва над Волгой состоялась закладка памятника 300-летию дома Романовых. Когда государь покидал Кострому, толпа долго провожала его вдоль берега, а многие входили в воду по пояс. Государь был взволнован и тронут приемом в Костроме.¹

г---------------------------------------------------

¹ Гр. В. Н. Коковцов, который пишет в своих мемуарах, что во время поездок государя он не заметил "настоящего энтузиазма", все же отмечает: "Большое впечатление произвела только Кострома. Государь и Его Семья были окружены сплошной толпой народа, слышались неподдельные выражения радости".

L___________________________________________________

После Костромы государь посетил еще Ярославль и Ростов и к 25 мая вернулся в Москву. Десятидневная поездка по Средней России произвела на государя сильное впечатление - как проявлением народной преданности, так и теми картинами бедности и нужды, которые ему случилось наблюдать при проезде через деревни.

Первая половина 1913 г. прошла под знаком Балканской войны и Романовского юбилея, но с осени снова вступила в свои права политическая борьба.

Министром внутренних дел, вскоре после неудачных для правительства выборов в 4-ю Думу, на место А. А. Макарова был назначен черниговский губернатор Н. А. Маклаков, которого государь уже и раньше хотел назначить на этот пост. В Н. А. Маклакове государь ценил человека, близкого к нему по общему государственному мировоззрению, чего он не мог сказать о большинстве министров. В то же время в Гос. думе к Н. А. Маклакову относились отрицательно - отчасти потому, что в своей губернии он применил административное давление на выборы и "провалил" несколько видных левых октябристов.

Государственный совет понемногу правил - отчасти путем новых выборов от дворянства и землевладельцев, но главным образом вследствие постепенного заполнения вакансий по назначению правыми отставными сановниками. В верхней палате создавалось большинство, стоявшее правее кабинета. Оно отвергало или сильно видоизменяло почти все большие законопроекты, принятые Гос. думой: введение земства в Сибири и в Архангельской губ.; создание волостного земства; реформу местного суда. В проект городского самоуправления в царстве Польском Гос. совет большинством 94 против 74, вопреки настояниям В. Н. Коковцова, внес статью, требующую, чтобы в городских думах и управах прения и делопроизводство велись исключительно на русском языке. После случая с западным земством правительство уже не пыталось применять какое-либо давление на Гос. совет.

В Москве в конце 1912 г. состоялись городские выборы, причем голоса в новой думе делились почти поровну между "левой" и "правой". Кандидатами в городские головы были избраны князь Г. Е. Львов и Н. И. Гучков, но последний, получив меньше голосов, отказался. Государь не хотел утверждать городским головой Первопрестольной представителя оппозиции, и весь 1913 г. эта должность оставалась вакантной. Н. А. Маклаков советовал назначить городским головой гофмейстера В. В. Штюрмера, видного правого члена Гос. совета, но В. Н. Коковцов убедил государя, что такой шаг вызвал бы резкие протесты во всех московских кругах, и обязанности городского головы так и продолжал исполнять его заместитель В. Д. Брянский.

Все эти факты вызывали недовольство не только левых, но и октябристских кругов: А. И. Гучков, который после своего поражения на выборах почти год провел на Балканах, прибыл на съезд городских деятелей в Киеве, обсуждавший деловые вопросы муниципального хозяйства, и 21 сентября произнес "под занавес" резкую оппозиционную речь. Он говорил, что "над всеми работами съезда печать уныния, безверия в плодотворность наших усилий" и что наблюдается "паралич всего государственного организма, застой законодательного творчества, расстройство управления", и призывал съезд принять политическую резолюцию. Хотя председатель, киевский городской голова Дьяков, отказался поставить ее на баллотировку, члены съезда, собравшись в коридоре наподобие студенческой сходки, приняли ее "поднятием рук".

8 ноября на конференции октябристов в С.-Петербурге А. И. Гучков выступил с докладом, подробно обосновывающим перемену его позиции. "Октябризм, - говорил он, - был молчаливым, но торжественным договором между исторической властью и русским обществом. Манифест 17 октября был актом доверия к народу со стороны Верховной Власти; октябризм явился со стороны народа актом веры в Верховную Власть". Гучков далее утверждал, что наступила "реакция", что действуют "новые странные фигуры"; он ссылался на роль правого крыла Гос. совета и объединенного дворянства, напоминал о попытке давления на выборах в Думу, указывал на слух о будто бы предстоящем новом изменении основных законов.

"Договор нарушен и разорван правительством, - заключал Гучков. - Мы вынуждены защищать монархию против тех, кто является естественными защитниками монархического начала, церковь - против церковной иерархии, армию против ее вождей".

Эта опасная и двусмысленная формула, как бы оправдывающая всякое нарушение дисциплины, не вызвала прямых возражений. Конференция единогласно одобрила доклад Гучкова.

Но когда в думской фракции был поставлен вопрос о переходе в оппозицию, только 22 депутата (из 100) на это согласились. Фракция распалась на три части, и большинство, около двух третей, с М. В. Родзянко, Н. В. Савичем, Е. П. Ковалевским и другими главными работниками фракции, образовали группу "земцев-октябристов".

Печать отмечала "полевение в стране". С весны 1912 г. - ленских событий и выхода в свет газеты "Правда" - заметно увеличилось число политических забастовок в рабочей среде. Но по большей части это были однодневные демонстративные забастовки протеста.¹

г---------------------------------------------------

¹ По данным министерства торговли, политических забастовок в 1910 г. было 8; в 1911 - 24; в 1912 - 1300; за январь-сентябрь 1913 г. - 711.

L___________________________________________________

С 24 сентября по 28 октября 1913 г. в Киевском суде разбирался процесс, привлекший сотни иностранных корреспондентов и наблюдателей: знаменитое дело Бейлиса.

Еще в марте 1911 г. в Киеве был найден убитым 12-летний мальчик, Андрей Ющинский; тело его было почти обескровленным, на нем было 47 колотых ран. Тотчас же пошла молва, будто мальчика убили евреи в целях использования его крови для каких-то таинственных обрядов.

Некоторые представители судебной власти, в частности прокурор судебной палаты Чаплинский, взяли на себя задачу доказать эту версию. Местный полицейский розыск указывал в совершенно другую сторону - были данные, что мальчика убила воровская шайка, - но сторонники "ритуальной" версии убийства заявляли, что полиция подкуплена евреями. В 3-й Думе правыми был даже внесен запрос по этому поводу (в мае 1911г.).

Отстраняя агентов розыска, не веривших "ритуальной" версии, следователь наконец нашел свидетелей, показывавших, будто Ющинского похитил служащий кирпичного завода Мендель Бейлис и вместе с другими, не найденными лицами умертвил его. Бейлиса в августе 1911 г. арестовали. Вопреки русским обыкновениям, следствие тянулось свыше двух лет, и только осенью 1913 года дело было доведено до суда.

Русская и заграничная печать проявляли огромный интерес к этому делу. Видные русские писатели и публицисты левого направления выступили с протестом против "кровавого навета" на евреев. Защищать Бейлиса собрались самые известные русские адвокаты: Н. П. Карабчевский, В. А. Маклаков, А. С. Зарудный, О. О. Грузенберг и т. д. Со своей стороны, правая печать, начиная с "Нового Времени", доказывала ритуальный характер убийства, и в помощь прокурору гражданскими истцами выступили член Гос. думы Г.Г. Замысловский и известный московский адвокат А. С. Шмаков, автор ряда антисемитских исследований.

С первых же дней суда определилась слабая обоснованность обвинения. Большую сенсацию вызвала статья В. В. Шульгина в старом правом органе "Киевлянин" (27.IX.1913). Шульгин писал, что у гроба покойного редактора газеты, Д. И. Пихно, он поклялся печатать в ней только правду. Он рассказывал, со слов полицейских чинов, как им сверху внушалось во что бы то ни стало найти "жида"; он приводил слова самого следователя, говорившего, что не так важно, виновен ли Бейлис, - главное доказать существование ритуальных убийств. "Вы сами совершаете человеческое жертвоприношение, - писал Шульгин. - Вы отнеслись к Бейлису как к кролику, которого кладут на вивисекционный стол..." Номер "Киевлянина" - впервые со дня основания газеты - был конфискован. Фракция националистов высказала, хотя и в мягкой форме, порицание Шульгину, который после этого перешел в группу центра.

Полицейские чиновники в своих донесениях в Петербург день за днем отмечали слабость свидетельских показаний обвинения, убедительность экспертов защиты. Среди экспертов обвинения были видные профессора судебной медицины, но они могли только доказать, что тело было намеренно обескровлено - из чего еще не вытекало, что это было сделано с "ритуальной" целью.

Состав присяжных был, как говорится, "серый" - крестьяне, мещане и один почтовый чиновник. Левые газеты заранее обвиняли власть в желании воспользоваться "народной темнотой", В.Г. Короленко писал, что решение таких присяжных не может быть авторитетным. Но простые русские люди отнеслись к своей задаче серьезно. "Як судить Бейлиса, колы разговоров о нем на суде нема? " - говорили они между собою (по донесению жандармов).

Речи обвинителей не переменили этого впечатления: в них много говорилось о ритуальных убийствах вообще, о том, что "евреи погубят Россию" - и почти ничего о Бейлисе. 28 октября присяжные вынесли Бейлису оправдательный приговор. Они ответили утвердительно на вопрос о том, совершено ли убийство на кирпичном заводе, принадлежавшем еврею Зайцеву, и обескровлено ли было при этом тело; но хотя "Новое Время" в первьш момент придавало этому ответу большое значение, оно само через два дня в статье Меньшикова заявило: "Россия понесла поражение..." Торжество левой печати по поводу провала этого процесса понятно. Но самая возможность подобного исхода прежде всего является высшим свидетельством свободы и независимости русского суда присяжных и опровергает толки о давлении власти на суд.

Несмотря на то что войну за турецкое наследство удалось ликвидировать без общеевропейского конфликта, напряжение в международной обстановке не проходило. Весною 1913 г. в германский рейхстаг были внесены огромные военные кредиты (на миллиард марок); тогда же и Франция восстановила трехлетний срок военной службы, что означало увеличение состава армии мирного времени почти в полтора раза.

Германский канцлер Бетман-Гольвег мотивировал в рейхстаге необходимость новых кредитов несколько неожиданными соображениями. "Набегает славянская волна", говорил он, ссылаясь на успех балканских славян. Казалось бы, эти малые государства не могли угрожать Германии. Но канцлер только повторил мысль, которую в более резкой форме с 1913 г. выражал не раз в своих пометках на донесениях дипломатов германский император. Еще осенью 1912 г. он относился скорее благожелательно к победам Балканского союза над Турцией; теперь ему начала представляться неизбежной "борьба славян и германцев".

Совершенно иначе был настроен государь. В мае 1913 г. он прибыл на свадьбу дочери императора Вильгельма II с принцем Кумберлэндским, имея намерение при этом свидании договориться о прочном улучшении русско-германских отношений.¹ Государь заявил, что со своей стороны удовлетворяется существующим положением на Балканах и готов отказаться от старых русских притязаний на Константинополь и проливы, оставив Турцию в роли "привратника", - если и Германия со своей стороны удержит Австрию от политики захватов, дабы балканские государства могли сами устроить свои судьбы. Это была последняя встреча государя с Вильгельмом II. Она прошла в дружеских тонах, но не привела к прочному улучшению отношений. Вильгельм II все более проникался фаталистическим представлением о неизбежности войны.

г---------------------------------------------------

¹ В своих мемуарах бар. М. А. Таубе приводит отрывки из неопубликованных писем государя к кн. В. П. Мещерскому, разделявшему мнение о необходимости улучшить отношения между Россией и Германией во избежание великих катастроф.

L___________________________________________________

Новые сведения о перемене, происшедшей в германском императоре, дошли до государя после поездки В. Н. Коковцова за границу в ноябре 1913 г. Вильгельм II принял русского премьера весьма приветливо, но в беседе с директором Кредитной канцелярии Л. Ф. Давыдовым он жаловался на тон русской печати и говорил, что это ведет к катастрофе, что он видит "надвигающийся конфликт двух рас: романо-славянской и германской", что война "может сделаться просто неизбежной", и тогда "совершенно безразлично, кто начнет ее".

В. Н. Коковцов, вернувшись в Россию, представил государю в Ливадии (в середине ноября) доклад о своей поездке, в том числе о беседах с германским императором. Государь долго молчал. "Он смотрел в окно, - пишет В. Н. Коковцов в своих мемуарах, - в безбрежную морскую даль, и, наконец, точно очнувшись от забытья, сказал: "На все - воля Божия!" Государь знал, что он войны не вызовет, но сознавал в то же время, что не от него одного зависит, удастся ли ее избежать.

Следует отметить, что в то же самое время и германское правительство на одном случае проявило готовность считаться с желаниями России. Осенью 1913 г. командующим турецкими войсками в Константинополе был назначен германский генерал Лиман фон Сандерс. Немецкие офицеры и раньше были инструкторами в турецкой армии, но тут речь шла о командной должности, притом в районе проливов. Русская печать стала резко протестовать. В. Н. Коковцов во время своего пребывания в Берлине указал, что назначение Лиман фон Сандерса представляется России неприемлемым. Вильгельм II возмущался, но в конце концов уступил. Так как назначение уже состоялось, его отменили своеобразным образом: германский император произвел Лиман фон Сандерса в чин генерала от кавалерии, турецкий султан пожаловал ему звание маршала; после этого он сделался слишком высоким лицом, чтобы занимать должность простого корпусного командира, и уступил место турецкому генералу.

Государь был очень этим доволен. "У меня теперь для Германии только приветливые улыбки", - сказал он полушутливо германскому послу Пурталесу на одном обеде (14.I.1914). Но германский император на докладе посла по этому поводу сделал сердитую пометку: "Этого уже достаточно! Только это мы от него всегда и видели!"

За зиму 1913-1914 гг., внешне спокойную в международной политике, на политических верхах во всех государствах происходил своеобразный психологический процесс. Только очень немногие открыто и сознательно желали войны; это были главным образом военные, из которых, кажется, только австрийский фельдмаршал Конрад фон Гетцендорф решился это высказать в письменной форме. Но очень многие, если не большинство, ответственных деятелей постепенно переходили от учитывания возможности войны - к фаталистическому убеждению в ее неизбежности, и на этом основании начали строить свои дальнейшие предположения и планы.

Только сравнительно немногие сохраняли веру в то, что войны можно избежать, если проникнуться твердым желанием ее не допускать. К их числу принадлежал император Николай П. Его точку зрения вполне разделял и председатель Совета министров В. Н. Коковцов. Однако другие члены русского правительства все более проникались фаталистическим взглядом на войну. Военный министр Сухомлинов, отличавшийся оптимизмом, порою несколько легкомысленным, министр земледелия Кривошеин, а со второй половины 1913 г. и министр иностранных дел Сазонов - все они исходили в своих суждениях из того, что войны все равно едва ли избежать.

На секретном совещании под председательством В. Н. Коковцова в самом конце 1913 г., при участии Сазонова, Сухомлинова, морского министра адм. Григоровича и начальника главного штабатен. Жилинского, обсуждались возможности на случай войны, причем было признано, что Россия может расчитывать на успех, только если поддержка Англии и Франции будет обеспечена; но из участников совещания один В. Н. Коковцов подчеркнул, что война вообще была бы величайшим бедствием для России.

Быстрый экономический рост России, столь явный, что его не мог никто отрицать, привлекал внимание критики к отдельным отрицательным сторонам хозяйственного быта. Налоги давали с каждым годом все больше - без повышения ставок. Несмотря на растущие военные расходы и ежегодное повышение кредитов на нужды образования, дефицитов по бюджету не бывало. Но огромная часть государственного дохода поступала от винной монополии. (По смете на 1914 г. - почти миллиард на общую сумму в три с половиной миллиарда.) Появление в деревне свободных средств вызывало увеличение пьянства; потребление водки с 1911 по 1913 гг. увеличилось на 16 миллионов ведер (на 17 проц. за два года). Газеты были полны обличениями "хулиганства" в деревнях и городах.

В народе появились, в виде отпора, трезвеннические секты, получившие широкое распространение. Источником зла объявили казенную винную лавку. Хотя частные кабаки ничуть не меньше, а скорее больше способствовали распространению пьянства, хотя во всех странах существовали с незапамятных времен налоги на напитки - в широкой народной и обывательской среде большое впечатление производили речи о "пьяном бюджете", о том, что "казна спаивает народ". Государь болезненно воспринимал этот народный укор государству, выразившийся в трезвенническом движении. Он ощущал известную моральную обоснованность этого укора.

На трезвенников обратили внимание и политические партии. Союз 17 октября устроил несколько больших собраний, посвященных этому движению. На одном из них (14.V. 1913) проф. И. М. Громогласов и известный член 3-й Думы П. В. Каменский выражали сожаление о том, что сейчас у власти не Столыпин, "чуткий ко всяким подобным народным движениям". Насколько известно, и Распутин, на личном опыте хорошо знакомый с "соблазнами вина", не раз говорил, что "нехорошо спаивать народ".

Еще 3-я Дума, по инициативе фанатика-трезвенника, самарского миллионера "из народа" Челышева, приняла проект усиления мер борьбы с народным пьянством. Основной чертой этого проекта было предоставление городским думам и земским собраниям права запрещать открытие и требовать закрытия винных лавок в определенных местах. Этот проект дошел до Гос. совета только зимой 1913-1914 гг. и вызвал бурные прения.

В. Н. Коковцов мало верил в действенность запретительных мер против пьянства и заботился о том, чтобы эти меры не нанесли ущерба государственным финансам. На этой почве пришлось столкнуться в Гос. совете с коалицией самых разнообразных элементов.

Государь все более проникался убеждением в том, что пьянство - порок, разъедающий русское крестьянство, и что долг царской власти вступить в борьбу с этим пороком. Он в то же время видел, что В. Н. Коковцов не верит в возможность такой борьбы. Слухи о взглядах государя проникли в "сферы", и гр. Витте начал выступать в Гос. совете с яростными обличениями политики министерства финансов, которое якобы совершенно "извратило" винную монополию и довело народдо такого состояния, что приходится кричать "караул". Витте выступал чуть ли не в каждом заседании Гос. совета, настаивая на "фиксации" дохода от продажи питей: казна должна была брать себе только определенную сумму (например, 600 миллионов), а остальное должно было идти на "меры борьбы с пьянством" - пропаганду, устройство народных развлечений, изготовление всяческих фруктовых вод и т. д. Предложение это было в достаточной мере нелепым, так как оно сокращало доход казны, ничуть не уменьшая пьянства.

Государь некоторое время, видимо, колебался - ему не хотелось расставаться с В. Н. Коковцовым; он высоко ставил его деятельность, глубоко уважал его спокойную твердость, вполне разделял его точку зрения о повелительной необходимости сохранить мир. Против В. Н. Коковцова велась кампания с разных сторон: на него нападал в "Гражданине" кн. В. П. Мещерский, с ним часто расходились его коллеги по кабинету - Сухомлинов, Маклаков, Кривошеин. Против него направлялись, по должности премьера, нападки А. И. Гучкова на "преемников Столыпина". Но государь не раз в свое царствование показал, что умеет поддерживать своих министров в самых неблагоприятных условиях - пока он сам с ними согласен. Есть поэтому все основания считать, что отставку В. Н. Коковцова вызвало в конечном счете убеждение государя в невозможности приступить при нем к коренным преобразованиям в деле борьбы с народным пьянством.

Слухи о предстоящей отставке Коковцова распространились в середине января 1914 г.; но еще 28 января государь принимал доклад председателя Совета министров, долго говорил с ним о текущей работе, в частности о пересмотре торгового договора с Германией. На следующее утро В. Н. Коковцов получил с курьером собственноручное письмо от государя.

Государь писал: "Не чувство неприязни, а давно и глубоко сознанная Мною государственная необходимость заставляет Меня высказать Вам, что Мне нужно с Вами расстаться. Делаю это в письменной форме потому, что, не волнуясь, как при разговоре, легче подыскать правильные выражения. Опыт последних 8 лет вполне убедил Меня, что соединение в одном лице должности Председателя Совета Министров с должностью Министра Финансов или Министра Внутренних дел - неправильно и неудобно в такой стране, как Россия. Кроме того, быстрый ход внутренней жизни и поразительный подъем экономических сил страны требуют принятия решительных и серьезнейших мер, с чем может справиться только свежий человек".

Государь далее указывал, что за последнее время не во всем одобрял деятельность финансового ведомства, но благодарил В. Н. Коковцова за "крупные заслуги в деле замечательного усовершенствования государственного кредита России" и выражал сожаление, что вынужден расстаться со своим долголетним докладчиком.

Особым рескриптом, опубликованном в "Правительственном Вестнике", В. Н. Коковцову была выражена благодарность за понесенные труды (причем его отставка объяснялась "расстроенным здоровьем"), и он был возведен в графское достоинство. Принимая бывшего министра, государь не мог сдержать слез: ему было до боли жаль, что заслуженный сановник и уважаемый им человек испытывает чувство горечи и обиды. Он согласился по его просьбе назначить в Гос. совет всех трех товарищей министра финансов, подавших в отставку вследствие увольнения В. Н. Коковцова, хотя ему и не нравился такой демонстративный жест. Он предложил б. премьеру единовременную выдачу в 300 тысяч рублей на устройство личных дел, но В. Н. Коковцов, со свойственной ему щепетильностью, просил государя этого не делать. В этом отношении он сильно отличался от гр. Витте, который в то самое время, как писал свои мемуары, полные выпадов против государя и. В. Н. Коковцова, обратился через того же В. Н. Коковцова к государю с просьбой о пособии в 200 000 рублей, которое и получил в память прошлых заслуг (в июле 1912 г.).

Преемником В. Н. Коковцова был назначен И. Л. Горемыкин; говорили о возможности назначения А. В. Кривошеина, но он как раз в это время был тяжело болен и выехал лечиться за границу. И. Л. Горемыкина государь особо ценил за исключительную лояльность, за умение подчиняться указаниям монарха и выполнять их, не отклоняясь от задания. Сам новый премьер в шутку сравнивал себя со "старой шубой, вынутой из нафталина", и эта острота подошла к общему мнению; но на самом деле И. Л. Горемыкин, которому к тому времени было 74 года, обладал живым и острым умом.

Причины перемены во главе правительства были изложены в высочайшем рескрипте на имя П. Л. Барка, назначенного управляющим министерством финансов: государь указал, что при своей поездке по великорусским губерниям он видел "светлые проявления даровитого творчества и трудовой мощи; но рядом с этим с глубокой скорбью приходилось Мне видеть печальные картины народной немощи, семейной нищеты и заброшенных хозяйств - неизбежные последствия нетрезвой жизни и подчас - народного труда, лишенного в тяжелую минуту нужды денежной поддержки путем правильно поставленного и доступного кредита. С тех пор, постоянно обдумывая и проверяя полученные Мною впечатления, Я пришел к твердому убеждению, что на Мне лежит перед Богом и Россией обязанность безотлагательно ввести в заведование государственными финансами коренные преобразования во благо Моего возлюбленного народа. Нельзя ставить в зависимость благосостояние казны от разорения духовных и хозяйственных сил множества Моих верноподданных".

Эти слова указывали на предстоящие широкие реформы, направленные на борьбу с алкоголизмом и до того времени еще не испробованные ни в одной большой стране.

29 января 1914 г., когда весть об отставке В. Н. Коковцова, еще не опубликованная, была получена в Гос. совете, она вызвала большое волнение; и, быть может, поэтому председатель М.Г. Акимов не остановил оратора, который произнес речь самого общего содержания, хотя на повестке стоял только вопрос о борьбе с пьянством. Этот оратор, посланник в Токио бар. Р. Р. Розен, говорил: "Я никоим образом не разделяю ни самодовольного равнодушия, ни благодушного оптимизма относительно положения дела, как внутреннего, так и внешнего. Этот оптимизм я не разделяю потому, что твердо верую в причинную связь и неумолимую логику события. Вам, господа, известно, что уже два десятилетия Европа живет под режимом двух союзов, в которые две непримиримо враждебных державы сумели втянуть остальные большие державы... Единственный выход - либо в устранении этого коренного антагонизма, интересам России совершенно чуждого, либо в вооруженном столкновении, от которого России, всегда верной принятым на себя обязательствам, отклониться будет невозможно... Никому не дано предрешать будущего, но такие чрезвычайные меры, как миллиардный налог на вооружение, свидетельствуют о том, что наступление кризиса является уже не столь далеким. Но, во всяком случае, в одном можно быть уверенным: этот час наступит тогда, когда мы всего меньше его будем ожидать".

Перейдя к внутренней политике, барон Розен сказал: "Русский народ еще свято хранит культ Царя и Царской власти; только в этом, как учит история, Россия всегда в конце концов находила свое спасение. Но разлад между правительством и обществом обостряется все более... Господа, я думаю, едва ли найдется в России мыслящий человек, который не чувствовал бы инстинктивно, что мы, выражаясь языком моряков, дрейфим, относимся ветром и течением к опасному берегу, о который наш государственный корабль рискует разбиться, если мы не решимся своевременно положить руль на борт и лечь на курс ясный и определенный".