7 Р. Декарт. Избранные произведения. Начала философии, ч. 1, § 9, 1950, стр. 429.

форм, которые она принимает в практике психологического ис- следования, дают противоречия между конкретным фактическим материалом, вскрывающим поступательный ход научного психо- логического исследования, и теми методологическими основа- ниями, из которых исходила психология.

Начало а н тис е ноу а ли с т и ч е с к о го направления наме- чается еще у Брентано и его продолжателей. Это антисенсуали- стическое направление находит себе, далее, выражение у Штумп- фа («Явление и функции», 1907). Аналогичную тенденцию про- водит Б.ине в своих работах, посвященных психологии мышле- ния и других. Особое влияние на общий ход развития психоло- гической мысли борьба против сенсуалистического принципа приобретает тогда, когда под непосредственным влиянием идеа- листической философии Гуссерля, воскрешающего платоновский идеализм и «реализм» схоластической философии, начинает в 1900-х годах складываться Вюрцбургская школа (Кюльпе, Мес- сер, Бюлер, Ах, Зельц и др.). Исследование мышления не вме- щалось в рамки сенсуалистической психофизиологии, и потому, когда психология подошла к его изучению, фактический мате- риал исследования по необходимости заставил разорвать эти рамки.

Обусловленное общественно-историческими условиями, гос- подство идеалистических, рационалистических тенденций в идео- логии, в философии этого времени (Гуссерль, рационалистиче- ское крыло неокантианства, неогегельянство в Англии и т. п.) привлекло особое- внимание ряда иногда не связанных между собой исследователей (вюрцбуржцы, Бине и др.) к проблеме мышления. Изучение мышления дало конкретные опорные точки для воплощения этих общих мировоззренческих тенденций в соб- ственно психологическую теорию; факты психологического ис- следования обусловили конкретные формы, которые приняли эти общие тенденции в психологической теории, так же как в свою очередь и общие мировоззренческие тенденции определили ин- терпретацию этих фактов.

Вслед за борьбой против сенсуалистического принципа начи- нается борьба против механистически-атомистического принципа ассоциативной психологии, против «психологии элементов» и ее тенденции, навеянной идеалами механистического естествозна- ния, разлагать все сложные образования сознания на элементы и рассматривать их как результат сцепления этих элементов.

Еще Вундт пытается учесть качественное своеобразие целого по отношению к элементам, вводя понятие апперцепции и творче- ского синтеза, противопоставляемого им простой внешней ассо- циации. К этому нововведению вынуждают Вундта эксперимен- тальные факты. Так, уже первые психологические работы по

слуховым ощущениям, именно исследования Штумпфа (1890), показали, что тоны, сливаясь, а не внешне лишь ассоциируясь, образуют многообразные целостные структуры, выступающие как новые специфические качества, не сводимые к качеству вхо- дящих в них элементов. Эренфельс (1890) показал это на зри- тельных восприятиях и впервые ввел для обозначения этого спе- цифического нового качества целого термин С-езт-аИ^иаНШ. По- следующие исследования, на основе которых затем оформлялась гештальтпсихология как особое течение, начиная с исследования Вертгеймера о восприятии движения (1912), а также исследова- ния Келера и Крюгера — основателя Лейпцигской школы це- лостной психологии — о восприятии музыкальных тонов и ряд других исследований вскрыли обширный фактический материал, который не вмещался в рамки психологии элементов и принуж- дал выйти за ее пределы.

Сначала этот выход за пределы механистической психологии Элементов совершается по преимуществу путем противопостав- ления механизму ассоциаций различных форм «творческого син- теза» как проявлений духовной активности (Вундт), переходных состояний сознания (Джемс) и т. п. В последующий, послевоен- ный период кризиса аналогичные антиатомистичеокие тенден- ции, опираясь на экспериментальные факты того же порядка, воплощаются уже в существенно иных позициях структурного формализма (гештальтпсихология) и иррационалиегической комплексности (Лейпцигская школа), отражающих в соответ- ствующем преломлении различные методологические тенденции своего времени. Так, с одной стороны, конкретные факты иссле- дования давали опорные точки для антиатомистических тео- рий, обусловливали их переход в собственно психологические концепции; с другой, борьба и смена общих мировоззренческих тенденций, обусловливая борьбу и смену различных интерпрета- ций одних и тех же фактов, этим в свою очередь обусловливала различные психологические теории.

Даже внутри теорий, объединенных общим принципом це- лостности, реализуются различные, а порой и противоположные идеологические тенденции: для одних — для гештальтистов — целостность означает структурность, четкость формы, для дру- гих — представителей Лейпцигской школы, — напротив, диф- фузную комплексность; для одних это прежде всего физическая система, для других — отличительная особенность чувствоподоб- ного переживания; в одном случае — в гештальттеории — прин- цип целостности является проводником физика лизма, зна- чит, натурализма; в другом — в Лейпцигской психологии развития — иррационалиетичееких, мистических тенденций, иду- щих от романтиков и далее — немецких мистиков. В ре- зультате и самая психологическая теория заполняется иным со- держанием.

Борьба против ассоциаций как основного объяснительного принципа экспериментальной психологии находит себе выраже- ние и в другой очень симптоматической тенденции — тенденции вовсе отказаться от объяснения более сложных осмысленных «духовных» психических явлений и ограничиться описанием тех форм, в которых эти духовные явления даны («Описательная психология» Дильтея, полемика Дильтея и Эббингауза).

На конкретном материале фактически обнаружившаяся несо- стоятельность одного определенного типа объяснения, заключающегося в сведении сложных образований к м е х а- н ячее к ом у соотношению частей, подхватывается и под влия- нием одних мировоззренческих тенденций, порождаемых общей атмосферой эпохи, интерпретируется как невозможность вообще какого бы то ни было объяснения психологических фактов.

Но и эти тенденции (наметившиеся еще у Вундта, противопо- ставляющего физиологической психологии историческую психо- логию народов, изучающую высшие духовные образования — речь, мышление и т. д.) выступают на передний план уже в по- следующие, послевоенные годы — в период кризиса, когда об- щественная атмосфера послевоенной Европы глубоко колеблет всякое доверие к человеческому разуму и на земле, опустошен- ной разрушениями войны, возрастают чахлые всходы иррациона- лизма и агностицизма.

В годы, следующие за окончанием империалистической вой- ны, кризис принимает острые формы. Так же как кризис в физи- ке, о котором писал Ленин в «Материализме и эмпириокрити- цизме», в математике и т. д. это кризис -методологический, свя- занный с идеологической борьбой за методологические основы науки. Рушатся методологические основы, на которых было пер- воначально воздвигнуто здание экспериментальной психологии, все большее распространение получает в психологии отказ не только от эксперимента, но и вообще от задач научного'объяене- ния («понимающая психология» Шпрангера); психологию за- хлестывает волна витализма, мистицизма, иррационализма. Идущий из глубин организма инстинкт (Бергсон), «горме» (у Мак-Дауголла) вытесняет интеллект. Центр тяжести переносит- ся от высших, исторически сложившихся форм сознания к доис- торическим, примитивным, «глубинным» ее основам, от сознания к бессознательному, инстинктивному. Сознание низводится на роль маскировочного механизма, лишенного реального влияния на поведение,'управляемое бессознательным (Фрейд).

Наиболее яркое воплощение эти тенденции получают в пси- хоанализе Фрейда. Здесь, опять-таки в теснейшем единстве и взаимопроникновении, представлены, с одной стороны, общие идеологические тенденции, обусловленные общественными усло- виями этого периода, с другой, вскрытый исследованием и меди- цинской практикой конкретный фактический материал клиники. 86

Вскрывая роль аффективных влечений в поведении человека, клинический материал ломал рамки традиционной, насквозь ин- теллектуалистической психологии и давал опорные точки для антиинтеллектуалистических тенденций, отражавших «дух» вре- мени. В свою очередь, эти общие тенденции, вобрав в себя этот конкретный материал и преломившись в нем, вылились в те конкретные формы, которые характеризуют психоанализ как определенную психологическую систему.

Кризис декартовской концепции сознания выражается у ряда влиятельных исследователей в стремлении реставрировать Ари- стотеля. Его концепция используется для того, чтобы подвести философскую основу под виталистические и одновременно био- логизаторские тенденции, стремящиеся, вопреки декартовскому выделению сознания из переживания, знания из жизни, не только включить психическое в органическую жизнь, но и растворить его в ней (Блейлер, Кречмер, Дриш и др.).

Наряду с этим механицизм принимает крайние формы, при- ходя к полному отрицанию психики и сознания человека; чело- веческая деятельность сводится к совокупности неосознанных рефлекторных реакций (поведенческая психология). В психоло- гии народов и в учении о личности, в характерологии господст- вующими в зарубежной буржуазной психологии становятся ре- акционные расовые фаталистические теории (Кречмер, Иенш); в психологии ребенка широко распространяется педология, в педагогической и вообще прикладной психологии — тестология. За ее антинаучными методами все более обнаженно выступают ее классовые позиции.

Кризис психологии выявился в наибольшей своей остроте, когда сформировалась поведенческая психология — рефлексоло- гия в России и бихевиоризм в Америке, — потому что поведенче- ская психология, выдвинув поведение как предмет психологии, с особенной остротой выявила кризис центрального понятия всей современной психологии — интроспективного понятия сознания.

⁸ См. наши «Основы психологии» (М., 1935) и нашу статью «Необи- хевиоризм Тольмана» в Ученых записках Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена, т. XVIII. Кафедра психологии (Л., (939),

Подлинная причина в корне несостоятельной позиции бихе- виоризма заключается, как нами уже показано⁸, в том, что би- хевиоризм в своей борьбе против психологии сознания исходил из той концепции сознания, которая была создана субъективно- идеалистической психологией. Вся аргументация представителей поведенческой психологии, обосновывающая необходимость вы- ключения психики из психологии, сводилась в основном к тому, что психические явления, или явления сознания, принципиально доступны только одному наблюдателю; они «не поддаются объ-

ективной проверке и потому никогда не смогут стать предметом научного исследования» (Уотеон). Эта аргументация против со- знания опиралась, таким образом, в конечном счете на интро- спективное понимание сознания. Вместо того чтобы в целях реа- лизации объективизма научного познания в психологии пере- строить интроспективное понимание психики, поведенческая пси- хология отбросила психику, потому что то понимание психики, которое она нашла в готовом виде у своих противников, она приняла как нечто непреложное, как нечто, что можно либо взять, либо отвергнуть, но не изменить. Исходя именно из этого понимания сознания, поведенческая психология, показательно осуществляя единство идеализма и механицизма, пришла к свое- му пониманию деятельности как поведения. Изучение деятельно- сти человека в отрыве от сознания означает не только выпаде- ние сознания из области психологического исследования, но и ложное, механистическое понимание самой деятельности.

Поведенческая психология, и в частности американский би- хевиоризм, доводит до крайних пределов те механистические тен- денции в трактовке человеческого поведения, которые, зарожда- ясь еще у Декарта, с одной стороны, и в английском материа- лизме (Гоббс), с другой, получают яркое выражение в представ- лении о «человеке-машине» у Ламетри и затем находят себе от- ражение в том варианте учения о психофизическом параллелиз- ме, которое Джемс назвал теорией автоматизма: превращая пси- хику, сознание человека в бездейственный эпифеномен, это уче- ние тем самым трактует все поведение человека как механиче- ское сцепление реакций ⁹.

⁹ Согласно теории автоматизма, пишет Джемс, если бы мы знали в совершенстве нервную систему Шекспира и абсолютно все условия окру- жавшей его среды, то мы могли бы показать, почему в известный период его жизни его рука исчертила какими-то неразборчивыми мелкими черными значками известное число листов, которые мы для краткости называем ру- кописью «Гамлета». Мы могли бы объяснить причину каждой помарки и пе- ределки: мы все это поняли бы, не предполагая притом в голове Шекспира решительно никакого сознания.

Находясь в преемственной связи со всем этим течением, би- хевиоризм воплощает исходные механистические установки, зало- женные в механистическом материализме больших философских систем XVII века, в специфических формах. Конкретные формы, которые механистический материализм получает в бихевиористи- ческой психологии, обусловлены, с одной стороны, тем конкрет- ным материалом (изучение поведения животных, выработка у них навыков, исследования Гобхауза, Ллойд-Моргана и особенно Торндайка), на котором бихевиоризм как психологическое уче- ние фактически вырастает, с другой, тем специфическим идеоло- гическим содержанием, которое эти механистические тенденции приобретают, становясь проводниками определенных классовых

интересов, при превращении рабочего в механизированной про- мышленности в придаток к машине.

Теоретически решающим для понимания кризиса психологии, раскрывшегося в борьбе пдведенчеекой психологии против пси- хологии сознания, является то, что, в конечном счете, поведен- ческая психология и интроспективная психология исходят из од- ного и того же понимания психики, сознания. Идеалистическая психология признала реальные психические процессы лишь субъективными содержаниями самонаблюдения, а бихевиористы и рефлексологи некритически полностью приняли идеалистиче- скую концепцию своих противников. Только в силу этого они не могли найти никакого иного пути для реализации объективной научности психологического познания, как отказ от познания психики. Интроспекционисты, замыкая психику во внутреннем мире сознания, оторвали психику от деятельности; бихевиористы приняли как непреложную истину этот отрыв друг от друга — сознания и деятельности, внутреннего и внешнего. Только на этой основе можно было определить свою задачу так, как это сделали представители поведенческой психологии: вместо изуче- ния сознания, оторванного от поведения, поставить себе задачей изучение поведения, оторванного от сознания.

Таким образом, можно сказать, что и этот стержневой ас- пект кризиса был заложен в исходных позициях психологии со- знания, сохранивших свое господство в экспериментальной пси- хологии. Это был кризис декарто-локковской инт- роспективной концепции сознания, которая в тече- ние столетий довлела над психологией. Сведя психику к созна- нию, а сознание к самосознанию, к отражению (рефлексии) психики, в себе самой, эта ставшая традиционной для всей психо- логии декарто-локковская (в своих истоках отчасти августинов- ская) концепция сознания отъединила сознание человека от внешнего мира и от собственной его внешней предметной, прак- тической деятельности. В результате деятельность человека ока- залась отъединенной от сознания, противопоставленной ему и потому сведенной к рефлексам и реакциям. Сведенная к реак- циям, деятельность человека становится поведением, т. е. каким- то способом реагирования; она вообще перестает быть деятель- ностью, поскольку деятельность немыслима вне ее отношения к предмету, к продукту этой деятельности. Поведение — это ре- активность отъединенного от мира существа, которое, реагируя под влиянием стимулов среды, само своей деятельностью не воз- действует на действительность и не изменяет ее. Это жизнедея- тельность животного, приспосабливающегося к среде, а не тру- довая деятельность человека, своими продуктами преобразую- щего природу. Отрыв сознания от предметной практической дея- тельности разорвал реальную, действенную связь человека с ми- ром, выключил сознание из процесса воздействия человека на

мир и закрыл, таким образом, доступ к пониманию реального генезиса и развития сознания в его предметно-смысловом содер- жании. В результате предметно-смысловое содержание сознания предстало в мистифицированной форме «духа», отчужденного от человека — от его сознания и деятельности.

Поэтому можно сказать, что, так же как поведенческая пси- хология является не чем иным, как оборотной стороной интро- спективной концепции сознания, «психология духа» (Шпрангер), в которой «дух», т. е. предметно-смысловое содержание сознания, выступает в мистифици- рованной форме данности, независимой от че- ловеческой деятельности, является оборотной стороной поведенческой концепции деятельно- сти. Когда деятельность, преобразующая природу и порождаю- щая культуру, сводится к совокупности реакций, лишается свое- го Бездейственного, предметного характера, предметно-смысло- вое содержание «духа» неизбежно предстает в виде идеальной данности.

Лишь полное непонимание их реального соотношения, кото- рое за внешней противоположностью конечных выводов не видит общности исходных позиций, может привести к той мысли, в ко- торой Бюлер ищет выхода из кризиса психологии ¹⁰, будто для разрешения кризиса нужно примирить, дополнив одну другой, психологию поведения и психологию духа. Их «синтез» лишь со- единил бы пороки одной с пороками другой. В действительности они и так связаны между собой, и нужно не сохранять как одну, так и другую, объединив их, а обе заодно преодолеть в их общей основе. Эта общая основа заключается, в конечном счете, в от- рыве сознания от практической деятельности, в которой преоб- разуется, предметный мир и формируется само сознание в его предметно-смысловом содержании; именно отсюда проистекает, с одной стороны, отчуждение этого содержания как «духа» от материального бытия человека, с другой, превращение деятельно- сти в поведение, понимаемое как способ реагирования. Здесь в одном общем узле сходятся нити, связующие психологию созна- ния и психологию поведения, психологию .поведения и психологию духа; у направлений, представляющихся самыми крайними анти- подами, здесь обнаруживается общая основа. Здесь средоточие кризиса, и именно отсюда должно начаться его теоретическое преодоление.

¹⁰ К. В й Ы е г. Ше Кпзе <1ег РзусгюЬ^е, 1929.

1940 г.

Мысли о психологии

Каждый большой этап в истории филоеофеко-пеихологиче- ской мысли получал свое выражение и как бы кристаллизацию в новой концепции психического. В настоящее время в нашей со- ветской психологии снова намечается такой поворотный этап, который должен привести к новой ориентации психологическо- го исследования и откристаллизоваться в новой концепции соз« нания.

На вершинной точке развития античной философской мысли Аристотель оформляет первую классическую концепцию психи- ческого в своем трактате «О душе»: душа (псюхэ) для него прежде всего организующий принцип органической жизни.

Новая концепция психического складывается у Декарта. У него, по существу, оформляется современное идеалистическое понятие сознания. Он, во-первых, с одной стороны, подчеркивает в сознании момент знания и, во-вторых, с другой, ограничивает духовное сферой интроспекции. Локковская рефлексия является, по существу, лишь эмпирическим вариантом декартовской инт- роспекции. Замкнутому во внутреннем мире сознанию предмет противопоставляется как внешняя данность: в результате созна- ние становится беспредметным.

Принципиально новую трактовку психического подготовляет Гегель. В понятии духа он стремится преодолеть внешнее про- тивопоставление сознания и предмета: дух — это сознание, ко- торое обрело свое предметно-смысловое содержание. Но единст- во сознания и предмета, субъекта и объекта у идеалиста Гегеля выступает в мистифицированной форме, как результат порожде- ния объекта — субъектом, природы — духом; заодно с преодо- лением внешнего противопоставления сознания и предмета уп- раздняется самостоятельное существование предмета.

Наша психология делает решающий шаг, переворачивая ге- гелевскую концепцию с головы на ноги и в корне изменяя ее. Она одновременно преодолевает внешнее противопоставление сознания и предмета и вместе с тем сохраняет самостоятельное существование предмета. Отражая бытие, существующее вне и независимо от сознания, сознание формируется в процессе дейст- венного и познавательного проникновения в предмет. Сознание

не «порождает» содержание предмета, а само черпает свое со- держание из него. В известном смысле, конечно, сознание не только отражает, познает, но и творит предметный мир, однако не непосредственно — актом творческого созерцания, а опосре- дованно, через сознательную деятельность человека, через прак- тику. В процессе проникновения человека в существующий вне его сознания предметный мир его сознание не только проявляет- ся, но и формируется. Так реально разрешается та центральная проблема, мистифицированное псевдорешение которой пытался дать Гегель.

В нашем понятии сознания как единства переживания и зна- ния, в единстве и взаимопроникновении включены и органиче- ский функциональный аспект, который был выражен в понятии души (псюхэ), и познавательный аспект, аспект знания в поня- тии сознания. Те аспекты, которые в виде души, сознания и ду- ха, будучи расчленены, у Гегеля в его «Философии духа» над- страивались друг над другом (в «пнеймологии» — учении о ду- ше, «феноменологии» — учении о сознании и «психологии» — учении о духе), объединяются в том понятии предметного созна- ния, которое противопоставляется в нашей психологии традици- онному интроспективному понятию сознания.

* * *

Выше сформулированные положения имеют не только обще- теоретическое, но и конкретное практическое значение. Они оз- начают, по существу, новую ориентировку психологического ис- следования. Эта новая ориентировка психологического исследо- вания ломает прежде всего традиционную точку зрения, соглас- но которой психологическое исследование ограничено имманент- ным, феноменологическим рассмотрением психических пережива- ний (например, ощущений) как непосредственных данностей соз- нания, и специфичным для него является использование показа- ний самонаблюдения. В действительности исследование может пользоваться самонаблюдением и быть не психологическим, а фи- зиологическим по своему существу. Достаточно в подтверждение указать на столь широко известные и популярные работы Хэда (Неаа1). Данные Хэда о восстановлении чувствительности после перерезки нерва, на которых основывается его учение о двух различных видах чувствительности и двух различных афферент- ных системах, опираются на показания самонаблюдения. Тем не менее его учение о двух различных афферентных системах и ви- дах чувствительности, по существу, относится в основном к фи- зиологии. Показания самонаблюдения об ощущениях служат здесь лишь индикаторами чувствительности органов чувств. Это не случайность, не исключение. Можно прямо утверждать, как общую закономерность, что пока какое-нибудь ощущение рас- сматривается только как имманентное проявление субъекта, до

тех пор оно может служить лишь индикатором того физиологи- ческого процесса, которым оно обусловлено; оно — индикатор физиологического процесса, а не процесс, являющийся специфи- ческим объектом психологического исследования.

Как ни парадоксально это звучит для всякого, стоящего на традиционных психологических позициях, — собственно психо- логическое исследование начинается лишь там, где ощущения, вообще психические явления берутся в их отношении к объек- тивной действительности, которую они специфическим образом отряжают. Только там, где, в частности, ощущения берутся в та- ком аспекте, как отражение качеств вещей, опосредованное дея- тельностью органов чувств, а не только как функция этих орга- нов, мы переходим от физиологии органов чувств к собственно психологическому изучению ощущений (и восприятий). Только изучая, например, восприятие цвета вещей, можно дать действи- тельно психологическую, а не абстрактно-психофизиологическую трактовку ощущения цвета.

Наше положение в силу своей общности относится, само со-' бой разумеется, не только к зрительным ощущениям, но в рав- ной мере и ко всем другим, вообще ко всем психическим процес- сам и явлениям. В частности, например, подлинно психологиче- ское исследование слуха начинается там, где мы переходим от ощущений звука «вообще», могущего в этой абстракции от объ- ективной сферы, в которую он включен, служить лишь индика- тором какого-то изменения чувствительности в плане физиоло- гии органов чувств, к ощущению и восприятию звуков музыки и речи, т. е. определенных объективных сфер, на которые направ- лено сознание. Неправильно было бы думать, как думают обыч- но, что там, где начинается изучение звуков музыки или речи, начинается область какой-то специальной прикладной психоло- гии (психологии музыки, речи и т. п.) и кончается область об- щей психологии. В действительности область общей психологии (в отличие от психофизиологии как специальной области психо- логии, пограничной с физиологией органов чувств) здесь именно и начинается. Но при этом, конечно, общая психология слуха изучает ощущения звуков музыки и речи в их общих закономер- ностях, которые, однако, лишь на этом специфическом материа- ле могут быть раскрыты.

Этот своеобразный сдвиг и специфическую ориентацию, ха- рактеризующую психологическое исследование в нашем его по- нимании, можно наглядно проиллюстрировать на примере взаи- модействия в области чувствительности. Это взаимодействие вы- ступает, с одной стороны, как действие на данный орган побоч- ных раздражителей, количественно изменяющих его пороги. Но взаимодействие в области чувствительности может выразиться и в динамическом взаимодействии ощущений, совместно в этих взаимосвязях отображающих объективную действительность.

Примером может служить взаимодействие зрительных'и слухо- вых ощущений, в результате которого источник звука локали- зуется в пространстве и самый звук получает новые стереоско- пические качества Здесь речь идет уже не только о воздейст- вии одного органа на чувствительность другого к раздражению, а о совместном участии различных ощущений в отражении объ- ективной действительности. Это уже новый план исследования, в котором выступают новые отношения, выявляющие новые каче- ства. Этот новый план психологического исследования, конечно не противопоставляется психофизиологическому изучению чувст- вительности; он его необходимо предполагает как свою основу и опирается на него, но это все же новый план, в котором имеются своя специфическая проблематика, задачи и пути исследования.

Вещи окружающего нас мира действуют на органы чувств как раздражители; но вещи и мир, нами воспринимаемые, в пол- ноте своего конкретного реального бытия не сводятся к совокуп- ности раздражителей, будучи объектами конкретной практиче- ской деятельности человека, обусловленной многообразными его потребностями.

Переход от абстракции мира как совокупности «раздражите- лей», каковыми вещи являются по отношению к органам чувств, к их конкретному бытию предполагает на другом полюсе в каче- стве воспринимающего субъекта не совокупность рецепторов только, а конкретного индивида — субъекта общественной прак- тики. Можно поэтому сказать, что психология ощущений отли- чается от физиологии органов чувств тем, что, в то время как физиология изучает чувствительность органов чувств, психоло- гия изучает чувствительность индивида, чувствительность чело- века. Эта последняя осуществляется, само собой разумеется, не помимо, а через посредство органов чувств и предполагает, включает их деятельность, но не сводится к ней, будучи опосре- дована всей сознательной жизнью личности.

То обстоятельство, что специфически психологическое иссле- дование в нашем его понимании предполагает рассмотрение пси- хических процессов не только в их отношении к органам (ре- цепторам, мозгу), функцией которых они являются, но и к пред- метному бытию, которое они отражают, никак не стирает, с дру- гой стороны, грани между психологией и теорией познания или логикой. Психология не изучает самого отношения ощущений, восприятий или мыслей к бытию (их истины, адекватности или неадекватности), но она и не вырывает их из этого отношения, для них существенного, изучая их в закономерностях их проте- кания в процессе жизни индивида.

При этом специфика психологического аспекта — в отличие