XX. Я продолжаю вращаться в хорошем обществе

Около двух месяцев я прожил гостем в семье Пре­стонгрэнджа и за это время познакомился с судьями, ад­вокатами и всем цветом эдинбургского общества. Вы не должны предполагать, что я пренебрегал своим воспита­нием; напротив, я был чрезвычайно занят. Я изучал французский язык, готовясь к поездке в Лейден, принял­ся за фехтование и занимался им очень много, иногда часа три в день, значительно подвигаясь вперед.По со­вету моего родственника Пильрига,хорошего музыканта, меня стали обучать пению, а по настоянию мисс Грант, также и танцам, в которых я, признаться,далеко не бли­стал. Тем не менее все были так добры, что находили, будто я приобрел какой-то лоск и стал немножко изящ­нее; без сомнения, я научился обращаться более ловко с фалдами моего кафтана и шпагой и держаться в го­стиной так, словно находился у себя дома. Моя одежда была теперь в порядке, и самые мельчайшие подробности моего туалета— например, как мне связать волосы или какого цвета выбрать ленту,—долго обсуждались тремя барышнями, словно это было очень важное дело. Благо­даря всему этому я выглядел значительно лучше и при­обрел модный вид, который очень удивил бы добрых иссендинских жителей.Две младшие мисс охотно занялись моим костюмом,потому что все их мысли обыкно­венно были направлены на наряды. Не могу сказать, чтобы они как-нибудь иначе показывали, что замечают мое присутствие. И хотя они были всегда весьма внима­тельны и как-то равнодушно-приветливы,обе сестры не могли скрыть того, что я надоел им. Что же касается тетки, то эта удивительно тихая женщина, я думаю, от­носилась ко мне с таким же вниманием,как и к осталь­ным членам семьи, что было немного.Таким образом, са­мыми близкими моими друзьями были адвокат и его старшая дочь, и наши дружеские отношения еще более окрепли благодаря нашим совместным развлечениям.

До открытия заседаний суда мы провели один или два дня за городом, где жили по-аристократически и втроем совершали прогулки верхом, что потом и продолжали в Эдинбурге, насколько это допускали постоянные дела адвоката. Когда мы мчались по трудным дорогам, не обращая внимания на дурную погоду, мы приходили в хорошее настроение, и моя застенчивость совершенно пропадала. Мы забывали, что мы чужие друг другу, и, так как разговор не был обязателен, он лился совершен­но естественно. Тогда-то адвокат и его дочь услышали отрывками мою историю, начиная с того времени, как я ушел из Иссендина, как я отправился в плавание, сра­жался на «Конвенте», скитался по горам и прочее. Они заинтересовались моими приключениями и однажды, когда в суде не было заседания, мы совершили прогулку, о которой я расскажу немного подробнее.

Мы выехали рано и сперва проехали мимо Шоос-гауза. Трубы не дымились, дом, точно необитаемый, сто­ял среди обширного, покрытого инеем поля. Престонгрэндж слез с лошади, поручил ее мне и отправился навестить моего дядю. Помню, что при виде этого ого­ленного дома и при мысли о старом скряге, который дрожал в холодной кухне, в сердце моем пробудилось горькое чувство.

— Вот мой дом и моя семья,— сказал я.

— Бедный Давид Бальфур! — заметила мисс Грант.

Я так и не узнал,что произошло во время этого визи­та.Вероятно, не особенно хорошее для Эбенезсря, потому что, когда адвокат вернулся, лицо его было мрачно.

— Я думаю, что вы вскоре действительно станете лэрдом, мистер Дэви,— сказал он, наполовину поворачи­ваясь ко мне, держа одну ногу в стремени.

— Я не буду притворяться, будто жалею об этом,— сказал я.

По правде сказать, мы с мисс Грант в его отсутствие мысленно украшали это место насаждениями, цветни­ками и террасой, что я впоследствии и сделал.

Оттуда мы проехали в Куинзферри, где нас радушно встретил Ранкэйлор, который был в восторге, что при­нимает такого важного посетителя. Адвокат был так добр, что подробно ознакомился с моими делами, прове­дя часа два со стряпчим в его кабинете и выразив, как мне сказали, большой интерес ко мне и моей будущ­ности. В это время мисс Грант, я и молодой Ранкэйлор сели в лодку и переехали через залив к Димекильнсу.Ранкэйлор смешно и,по-моему, не совсем уважительно восторгался молодой леди, но, к моему удивлению, она, казалось, скорее, была польщена. Это принесло одну несомненную пользу: когда мы подъехали к другому бе­регу, она приказала ему стеречь лодку, сама же пошла со мной немного дальше к постоялому двору. Мисс Грант сама придумала эту поездку: ее заинтересовал рассказ об Ализон Хэсти, и она пожелала увидеть эту девушку. Мы опять застали ее одну— отец ее, кажется, весь день работал в поле— и она почтительно присела перед гос­подином и красивой леди в амазонке.

— Разве вы не хотите поздороваться со мной ина­че?— сказал я, протягивая руку.— Разве вы не помните старых друзей?

— Боже мой, что же это такое? — воскликнула она.— Честное слово, это тот оборванный мальчик!

— Он самый! — сказал я.

— Я часто думала о вас и о вашем друге и рада,что вижу вас таким нарядным! — воскликнула она.— Я по­няла, что вы вернулись к своим родственникам по тому чудному подарку, который вы прислали мне и за кото­рый я от души благодарю вас.

— Ступайте-ка прогуляться,— сказала мисс Грант, обращаясь ко мне,—будьте послушным мальчиком. Я при­шла не для того, чтобы слушать вашу болтовню. Я хочу поговорить с ней наедине.

Мне кажется, она оставалась в доме минут десять, и когда она вышла, я заметил, что глаза ее покраснели, а серебряная брошка, которую она носила на груди, исчезла. Это очень тронуло меня.

— Ничто никогда не украшало вас так,— сказал я.

— О Дэви, ради бога, не будьте таким высокопарным глупцом! — ответила она и весь остаток дня была со мною резка более, чем обычно.

Мы возвратились поздно из этой поездки.

Довольно долго я ничего не слышал о Катрионе. Мисс Грант оставалась непроницаема и шутками пре­кращала мои расспросы.Однажды, когда она вернулась с прогулки и застала меня в гостиной за учебником фран­цузского языка, в лице ее, как мне показалось,было что-то необычайное: щеки ее разгорелись, глаза блестели и на губах играла улыбка, которую она старалась скрыть от меня. Она выглядела олицетворением лукавства и, быстро расхаживая по комнате, вскоре втянула меня в какой-то спор о пустяках без всякого с моей стороны желания. Я очутился в положении человека, попавшего в болото: чем больше он старался выкарабкаться, тем глубже погружался в него, пока она наконец не объявила, что не позволит никому так отвечать ей и что я дол­жен стать на колени и просить у нее прощения.

Несправедливость ее гневной вспышки возмутила меня.

— Я ничего не сказал, в чем бы вы могли меня упрек­нуть,—сказал я,—а на колени я становлюсь только перед богом!

— Я и хочу, чтобы мне служили, как богине! — вос­кликнула она, встряхивая кудрями.— Всякий человек, который знает меня близко, должен так обращаться со мной!

— Я, пожалуй, из вежливости попрошу у вас извине­ния, хотя, клянусь, не знаю, в чем,— отвечал я.— Но если вы любите театральные сцены, вы можете обра­щаться за ними к другим.

— О Дэви,— сказала она,— а если я попрошу вас?

Я сообразил, что воюю с женщиной, а это все равно что воевать с ребенком, и притом из-за пустой формаль­ности.

— Я считаю это ребячеством,— сказал я,— недостой­ным ни вас, ни меня. Но я не хочу перечить вам, и, если это грех, пусть он останется на вашей душе.— С этими словами я опустился на колени.

— Вот,— воскликнула она,— вот то положение, в ко­торое я старалась поставить вас! — Затем, вдруг сказав «ловите», бросила мне сложенную вдвое записку и, сме­ясь, выбежала из комнаты.

На записке не были обозначены ни адрес отправитетеля, ни число.

Дорогой мистер Давид,— так начиналась она,— я по­стоянно получаю известия о вас через мою кузину, мисс Грант, и очень рада, что известия эти хорошие. Я здоро­ва,живу в хорошем месте, среди добрых людей, но по необходимости должна скрываться, хотя надеюсь, что когда-нибудь мы наконец снова встретимся. О вашем дружеском поведении мне рассказала моя кузина, кото­рая нас любит. Она велела мне написать вам эту записку и прочитала ее. Прошу вас исполнять все ее приказания и остаюсь вашим преданным другом Катрионой Мак-Грегор Друммонд.

P. S. Не навестите ли вы мою родственницу, леди Аллардейс?.

Подчиняясь желанию Катрионы, я немедленно отпра­вился в Дин и считаю это одной из своих самых смелых кампаний, как говорят солдаты. Старая леди совершенно переменилась и была со мною очень мила. Каким спосо­бом удалось мисс Грант достичь этого, я никогда не мог понять. Я только уверен, что она не решилась действо­вать открыто, так как ее отец был порядком замешан во всем этом деле. Это он убедил Катриону уйти от своей родственницы и поместил ее в семье Грегоров— весьма порядочных людей, безгранично преданных адвокату и к которым Катриона могла тем более питать доверие, что они принадлежали к ее клану. Они скрывали ее, пока все не было улажено, и помогли ей освободить отца. За­тем, когда ее выпустили из тюрьмы, приняли обратно и по-прежнему прятали у себя.Вот каким образом Престонгрэндж воспользовался их помощью, не предавая огла­ске свое знакомство с дочерью Джемса Мора.Правда, прошел слушок о том,что этот бесчестный человек бежал из тюрьмы, но правительство для вида приняло строгие меры:одного из тюремных сторожей выгнали, а лейте­нанта караула, моего бедного приятеля Дункансби, раз­жаловали. Что же касается Катрионы, то все были очень довольны, что ее не преследовали.

Я никак не мог упросить мисс Грант передать Катрионе ответ от меня. «Нет,— говорила она, когда я на этом настаивал,—я не хочу допустить в это дело «боль­шие ноги». Мне было тяжело это слышать. Я знал: она видела моего маленького друга несколько раз в неделю и рассказывала ей обо мне,когда, как говорила она, «я хорошо себя вел». Мисс Грант обращалась со мной «со снисхождением»,как говорила сама, но я находил,что, скорее, она мучила меня. Она, без сомнения, была верным и энергичным другом для всех, кого любила. Главное место в ее привязанностях занимала старая, болезненная, полуслепая и очень умная леди,которая жила в верхнем этаже высокого дома в узком переулке и имела пару коноплянок в клетке.Мисс Грант очень любила водить меня к ней и заставляла занимать ее друга рассказами о моих несчастиях.Мисс Тобби Рамсэй, так звали старушку, была очень добра ко мне и рассказывала много интересного о старых людях и об истории Шотландии. Мне следует сказать, что против окна ее комнаты, на расстоянии не более трех футов— так был узок переулок,— находилось забранное решет­кой окошечко, освещавшее лестницу противоположного дома и в которое легко можно было заглянуть.

Однажды мисс Грант под каким-то предлогом остави­ла меня наедине с мисс Рамсэй.Мне показалось, что старушка невнимательна и чем-то обеспокоена.Кроме того, я чувствовал себя очень неуютно, так как, против обыкновения, окно было отворено, несмотря на холодную погоду. Вдруг, точно издалека, в ушах моих прозвенел голос мисс Грант.

— Шоос,—крикнула она,—взгляните в окно и по­смотрите, кого я привела вам!

Мне кажется, что более красивого зрелища я никогда не видел. Весь переулок был залит лучами солнца, так что, кажется, даже посветлели черные и грязные стены домов, а у окошка напротив мне улыбались два личика— мисс Грант и Катрионы.

— Вот,—сказала мисс Грант,—я хотела,чтобы она видела вас в изящном наряде, как та девушка в Лиммекильнсе. Я хотела, чтоб она видела, что я сумела сде­лать из вас, когда всерьез принялась за дело!

Я вспомнил, что в этот день она дольше, чем обык­новенно, занималась моим туалетом, и думаю, что с та­кою же заботливостью отнеслась и к внешности Катрионы.

— Катриона! — мог я только воскликнуть.

Она не сказала ни слова, только помахала мне рукой, улыбнулась и вдруг отошла от окна.

Не успело это видение исчезнуть, как я побежал к выходу, но наружная дверь дома оказалась запертой на замок;потом я вернулся к мисс Рамсэй и потребовал у нее ключ, но с таким же успехом мог бы требовать его от скалы. Она дала слово, говорила она, и я должен быть умным мальчиком. Выломать дверь было невоз­можно, не говоря уже о неприличии такого поступка. Так же невозможно было выпрыгнуть из окна седьмого этажа. Мне оставалось только наблюдать за переулком и караулить,когда появится Катриона,спускаясь с ле­стницы. Увидеть мне пришлось немногое: только две шляпки на смешной пачке юбок, точно две подушки для булавок. Катриона даже не взглянула вверх на проща­ние, потому что мисс Грант, как я узнал позже, внушила ей, что люди выглядят не очень привлекательно, когда на них смотрят сверху вниз.

Вырвавшись от мисс Рамсэй, я по дороге домой упрекал мисс Грант за ее жестокость.

— Мне жаль, что вы разочаровались,— кротко заме­тила она.— Мне же это доставило большое удовольствие. Вы выглядели лучше, чем я того опасалась. Когда вы появились в окне, вы выглядели — если это только не сделает вас тщеславным— очень красивым молодым че­ловеком. Вы должны помнить, что она не могла раз­глядеть ваших ног,—сказала она, как бы успокаивая меня.

— О,— воскликнул я,— оставьте мои ноги в покое: они не больше, чем у других.

— Они даже меньше,чем у многих других,—сказала она,— но я говорю притчами, как пророки.

— Я не удивляюсь, что их иногда забрасывали кам­нями!— воскликнул я.— Но, несчастная, как вы могли сделать это? Зачем вам нужно было дразнить меня одной минутой?

— Любовь— все равно что человек,— сказала она.— Она тоже нуждается в пище.

— О Барбара, дайте мне как следует повидаться с ней!— просил я.— Вы можете видеть ее, когда хотите. Дайте мне только полчаса!

— Кто устраивает это любовное дело, вы или я? — спросила она.

Когда же я продолжал приставать к ней с просьба­ми, она прибегла к ужасному средству: стала передраз­нивать, как я зову Катриону по имени. Этим она несколько дней держала меня в подчинении.

О докладной записке никто ничего не слышал— я,по крайней мере. Престонгрэндж и его светлость лорд-пре­зидент, насколько я знаю, постарались замять это дело; во всяком случае, они сохранили докладную записку у себя, и публика ничего о ней не узнала.В назначенный день,8 ноября,во время страшной вьюги Джемса Глэн­ского повесили в Леттерморе у Балахклиша.

Таков был финал моей политики! Джемса повесили, а я жил в доме Престонгрэнджа и был преисполнен бла­годарности за его отеческое попечение. Джемса повесили, а я, встретив на улице мистера Симона, был вынужден снять перед ним шляпу, как благонравный школьник перед учителем. Джемса повесили при помощи обмана и насилия, а мир продолжал существовать, и ничего в нем не изменилось, и злодеи, устроившие этот ужас­ный заговор, продолжали считаться добропорядочными отцами семейств, ходившими в церковь к святому при­частию.

25 того же месяца из Лейта отправлялся корабль, и мне внезапно предложили собираться в Лейден. Престонгрэнджу я, разумеется, ничего не мог возразить: я и без того слишком долго пользовался его гостеприим­ством. Но с дочерью его я был откровеннее:жалуясь на свою судьбу, которая удаляла меня из Эдинбурга, я уве­рял ее, что, если она не позволит мне проститься с Кат­рионой, я в последнюю минуту откажусь ехать.

— Разве вы не помните моего совета? — спроси­ла она.

— Знаю, что вы советовали,—сказал я,— знаю так­же, как многим я обязан вам и что я должен слушаться ваших приказаний. Но сознайтесь сами: вы иногда бываете слишком веселы, чтобы вам можно было безогово­рочно довериться.

— Вот что я скажу вам,—возразила она,—будьте на судне в девять часов утра. Отчалит оно не ранее часа дня, и если вы не останетесь довольны тем, что я пришлю вам на прощание, то можете снова вернуться на берег и сами искать Кэтрин.

Так как я ничего больше не мог добиться от нее, то оставалось удовольствоваться хоть этим.

Наступил наконец день, когда мне пришлось распро­ститься с мисс Грант.У нас были искренние дружеские отношения, я был многим обязан ей, но мысль о том, как мы расстанемся, не давала мне покоя, так же как соображения о деньгах, которые я должен буду раздать слугам на чай. Я знал, что она считает меня очень застен­чивым, и хотел возвыситься в ее глазах. Итак, я собрался с духом и, когда мы в последний раз остались одни, до­вольно смело спросил ее, не позволит ли она мне поце­ловать ее на прощание.

— Вы странным образом забываетесь, мистер Баль­фур,— сказала она.— Не могу припомнить, чтобы я дала вам какое-нибудь право злоупотреблять нашим знакомством.

Я стоял перед ней, как остановившиеся часы, не зная, ни что подумать, ни что сказать,когда она вдруг обеими руками обвила мою шею и от души поцеловала меня.

— Какой вы еще ребенок! — воскликнула она.— Неужели вы думали, что я могла расстаться с вами, как с чужим? Оттого что я не могу сохранить серьезность в течение пяти минут и не могу смотреть на вас без сме­ха, вы не должны думать, что я не люблю вас.А теперь,чтобы завершить ваше воспитание,я дам вам совет, ко­торый пригодится вам в скором времени. Никогда ни о чем не спрашивайте у женщин. Они не могут не ответить «нет», но бог еще не сотворил той девушки, которая мог­ла бы противиться искушению. Богословы предполагают, что в этом проклятие Евы: так как она не устояла, когда дьявол предложил ей яблоко, то дочери ее не могут ни­чего другого сделать.

— Так как я скоро лишусь своего прекрасного про­фессора…— начал я.

— Это очень любезно,— сказала она, приседая.

— Я хотел бы предложить один вопрос,—продолжал я.—Могу я спросить девушку, хочет ли она выйти за меня замуж?

— Вы думаете, что не могли бы иначе жениться на ней? — спросила она.— Или, по-вашему, лучше, чтобы она сделала предложение?

— Вы сами видите, что умеете быть серьезной,— ска­зал я.

— В одном я буду очень серьезна, Давид,— отвечала она,— я всегда останусь вашим другом.

Когда на следующее утро корабль отправился в путь, все четыре леди стояли у того окна, из которого мы когда-то смотрели на Катриону. Они кричали мне «прощайте» и махали носовыми платками. Я знал, что одна из четы­рех действительно была огорчена! При мысли об этом, а также вспоминая о том, как я три месяца назад подо­шел к этой самой двери, грусть и благодарность смешались в моем сердце.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОТЕЦ И ДОЧЬ