X. Рыжий человек

Было около половины четвертого, когда я вышел на Ланг-Дейкс. Я хотел идти в Дин. Так как там жила Катриона, а ее родственникам, гленджайльским Мак-Грегорам, почти наверняка поручили поймать меня, то это было одно из немногих мест, которых мне следовало избегать. Но так как я был очень молод и вдобавок влюблен, то, не задумываясь, повернул в этом направле­нии. Однако чтобы успокоить свою совесть и проявить здравый смысл, я принял меры предосторожности. Дой­дя до вершины небольшого холма по дороге, я спрятался в ячмень и стал ждать. Через некоторое время прошел че­ловек, похожий на гайлэндера, но которого я никогда пре­жде не видел. Вскоре затем показался рыжий Нэйль, по­том проехала телега мельника, а после проходили только обыкновенные поселяне. Этого было бы достаточно, чтобы самого смелого человека отклонить от его намерения, но мое увлечение Катрионой было слишком сильно, и меня тянуло к ней. Я убедил себя, что если Нэйль идет по этой дороге,то это понятно: ведь она ведет к двери его госпо­дина. Что же касается другого гайлэндера, то, если я бу­ду пугаться всякого встречного горца, вряд ли достигну чего-либо. И, вполне удовлетворенный такими легкомыс­ленными рассуждениями, я быстро зашагал и немного позже четырех был у дома миссис Друммонд Ожильви.

Обе леди находились в доме, и, увидев их вместе у открытой двери, я снял шляпу и сказал: «Мальчик при­шел за сикспенсом»,— думая, что это понравится вдове.

Катриона выбежала и сердечно поздоровалась со мной. К моему великому удивлению, старая леди была не менее любезна. Гораздо позже я узнал, что она на рассвете послала верхового к Ранкэйлору в Куинзферри, услышав, что он поверенный Шоос-гауза. Сейчас у нее в кармане лежало письмо моего доброго друга, который рекомендовал меня с самой лучшей стороны. Мне не на­до было читать этого письма, чтобы догадаться об ее на­мерениях. Очень возможно, что я был «деревенщиной», но все же не в такой степени, как она полагала. Даже для моего немудрящего ума было ясно, что она затеяла устроить брак своей родственницы с безбородым юно­шей, кое-что значившим как лэрд в Лотиане.

— Пусть Сикспенс закусит с нами, Кэтрин,—сказала она.— Сбегай и распорядись.

Пока мы оставались одни, она очень старалась уго­дить мне. Она делала это умно, прикрываясь шуткой, все время называла меня Сикспенсом, но так, что я должен был значительно повыситься в собственном мнении. Ко­гда вернулась Катриона,то намерения старухи, если это было возможно, стали еще очевиднее: она расхваливала девушку,как барышник своего коня.Я краснел при мыс­ли, что она считает меня таким дураком. То мне каза­лось, что девушка ни в чем не виновата, и я готов был поколотить старуху; то казалось, что обе они сговори­лись поймать меня в ловушку, и тогда я сидел между ни­ми с мрачным и злым видом. Наконец свахе пришло в го­лову оставить нас одних. Когда у меня возникают какие-нибудь подозрения, мне бывает трудно усыпить их. Но хотя я и знал, к какому воровскому роду принадлежала Катриона, все же я не мог смотреть ей в лицо и не ве­рить в ее искренность.

— Я не должна вас расспрашивать? — с живостью спросила она, как только мы остались одни.

— Нет, сегодня я могу говорить с чистой совестью,—ответил я.— Я освобожден от своего слова, и после того, что произошло сегодня утром, я не стал бы держать его, если бы даже меня и просили.

— Так расскажите мне все,—попросила она.—Моя родственница скоро вернется.

Итак, я рассказал ей всю историю с лейтенантом— от начала до конца,—стараясь представить ее в возмож­но более смешном виде, и действительно в этой бессмыс­лице было много забавного.

— Ну, мне кажется, вам так же мало везет с суровы­ми мужчинами, как и с прекрасными леди! — сказала она, когда я кончил.— Но кто же был ваш отец, что не научил вас владеть шпагой? Это совсем неблагородно. Я ни про кого не слыхала ничего подобного.

— Во всяком случае, это очень неудобно для меня,— отвечал я.—Вероятно, мой отец— добропорядочный че­ловек— сделал большую ошибку, научив меня вместо этого латыни. Но вы видите, я делаю, что могу: стою не­подвижно и позволяю рубить себя.

— Знаете ли, чему я улыбаюсь? — спросила она.— Вот чему. Я рождена быть мужчиной. В своих мечтах я всегда юноша: я представляю себе, что со мной происхо­дит и то и другое. Когда же дело доходит до боя, я вспо­минаю, что я только девушка, не умею держать шпаги или нанести хороший удар. И тогда мне приходится переделывать всю историю таким образом, чтобы поединок прекратился, но я все-таки остаюсь победительницей, со­всем как вы в вашей истории с лейтенантом. Я тоже все время произношу прекрасные речи, совсем как мистер Давид Бальфур.

— Вы кровожадная девушка,— сказал я.

— Я знаю, что надо уметь шить, прясть и выши­вать,— отвечала она,— но если бы это было вашим един­ственным занятием, вы бы нашли его скучным. Но это не значит, что я хочу убивать людей. Убили вы кого-нибудь в жизни?

— Представьте себе, да! Я убил двоих, будучи маль­чиком, которому место было еще в колледже,— сказал я.—А между тем я не стыжусь вспомнить об этом.

— Но что вы чувствовали после убийства? —спроси­ла она.

— Я сидел и ревел как ребенок,—отвечал я.

— Мне это знакомо!— воскликнула она.— Я пони­маю, откуда берутся эти слезы. Но, во всяком случае, мне не хотелось бы убивать: я бы хотела быть Катери­ной Дуглас, просунувшей руку в засов и сломавшей ее. Это моя любимая героиня. Не хотели бы вы так умереть за своего короля? — спросила она.

— По правде сказать,—заметил я,—моя любовь к ко­ролю — да благословит его бог!— более сдержанна. И мне кажется, что я сегодня так близко от себя видел смерть, что теперь мечтаю больше о жизни.

— Вы правы!— сказала она.— Такое чувство достой­но мужчины! Только вам надо научиться фехтовать. Мне не хотелось бы иметь друга, не умеющего сражаться. Но вы, наверно, не шпагой убили тех двоих.

— Нет,—отвечал я,— я убил их из пистолета. К сча­стью, эти люди находились очень близко от меня, по­тому что я так же хорошо владею пистолетом, как и шпагой.

Таким образом она выпытала у меня о схватке на бриге, о которой я умолчал, когда впервые рассказал ей о своих делах.

— Да,—сказала она,—вы храбрый! А другом вашим я восхищаюсь и люблю его.

— Я думаю, что нельзя не любить его! — сказал я.— У него, как и у всех, есть свои недостатки, но он храбр, верен и добр, да благословит его бог! Странно было мне забыть Алана.

Мысль о нем, о возможности увидеться с ним этой ночью не давала мне покоя.

— Где у меня голова, ведь я не поделилась с вами моей новостью!— воскликнула Катриона и рассказала, что получила письмо от отца, сообщавшего, что она мо­жет на следующий день навестить его в замке, куда его перевели, и что дела его поправляются.—Вы не желаете это слышать? — прибавила она.—Неужели вы осуждае­те моего отца, не зная его?

— Я вовсе не осуждаю его,—возразил я.—Даю вам слово, я очень рад, что вы теперь спокойнее. Если выра­жение моего лица и изменилось, то сознайтесь, что сего­дня неудачный день для примирений и что с людьми, стоящими у власти, очень скверно иметь дело. Этот Си­мон Фрэзер все еще сильно удручает меня.

— О,—воскликнула она,—надеюсь, вы не будете сравнивать! Вам надо помнить, что Престонгрэндж и Джемс Мор, мой отец,—одной крови.

— Я никогда об этом не слышал,— сказал я.

— Странно, что вы так мало знакомы с этим,—ска­зала она.—Одни могут называться Грантами, а другие Мак-Грегорами, но они все-таки принадлежат к одному клану. Все они сыны Альпина, по имени которого, я ду­маю, называется наша страна.

— Какая страна? —спросил я.

— Моя и ваша родина,—отвечала она.

— Сегодня день открытий, кажется,—сказал я.— Я всегда думал, что она называется Шотландией.

— Шотландия— имя страны, которую вы называете Ирландией,—отвечала она.—Старинное же и настоящее название земли,где мы живем и из которой мы созданы, Альбан. Она называлась Альбан, когда наши предки сражались за нее против Рима и Александра, и ее до сих пор называют так на вашем языке, который вы забыли.

— По правде, я никогда и не учился ему,— сказал я. У меня не хватило духу поправить ее насчет Александ­ра Македонского.

— Но ваши предки говорили на нем много поколе­ний подряд,—сказала она.—На нем пели колыбельные песни, когда нас еще не было на свете. И ваше имя еще напоминает о нем. О, если бы вы говорили на этом языке, я показалась бы вам совсем другой. Мое сердце говорит этим языком.

Я пообедал с обеими леди. Все было очень вкусно; еду подавали на старинной посуде; и вино было отличное, так как миссис Ожильви, кажется, была богата. Разго­варивали мы тоже довольно приятно. Но когда я увидел, что солнце начало быстро опускаться и тени становятся все длиннее, я встал, чтобы проститься. Мысленно я ре­шил уже повидаться с Аланом. Поэтому мне нужно было засветло добраться до леса, где мы должны были встре­титься. Катриона проводила меня до садовой калитки.

— Я долго вас не увижу? — спросила она.

— Не знаю,— отвечал я,— может быть, долго, может быть, никогда…

— И это может случиться,— сказала она.— Вам жаль?

Я наклонил голову, глядя на нее.

— Мне-то, во всяком случае, жаль,— сказала она.— Я не часто видела вас, но очень уважаю вас. Вы правди­вы и храбры. Я думаю, что со временем вы будете боль­ше похожи на мужчину. Я буду рада услышать об этом. Если дело пойдет худо, все погибнет, как мы этого опа­саемся, помните, что у вас есть друг. После вашей смер­ти, когда я стану старухой, я буду рассказывать моим внукам о Давиде Бальфуре, и слезы будут катиться по моим щекам. Я расскажу им, как мы расстались,и что я сказала,и что я сделала.Господь храни вас и направ­ляй, об этом молит ваш маленький друг, так сказала я, а вот что я сделала…

Она взяла мою руку и поцеловала ее.Это так меня поразило, что я вскрикнул, точно меня ударили. Она по­краснела, взглянула на меня и наклонила голову.

— Да, мистер Давид,— сказала она,— вот что я ду­маю о вас. Я вам отдала свою душу вместе с этим поце­луем.

Я прочел на ее лице воодушевление, но это было ры­царское чувство отважного ребенка, и ничего больше. Она поцеловала мне руку, как поцеловала бы ее принцу Чарли, с тем возвышенным чувством, какого не знают заурядные люди. Никогда я так отчетливо не сознавал, что влюблен в нее, и никогда не видел так ясно, как много мне еше нужно достичь, чтобы она полюбила меня та­кою же любовью. Однако я должен был сознаться, что немного поднялся в ее глазах и что сердце ее билось в лад с моим.

После той чести, которую она оказала мне, я не мог ограничиться выражением банальной любезности. Мне даже трудно было говорить; ее голос чуть не вызвал сле­зы на мои глаза.

— Благодарю вас за вашу доброту, дорогая,— сказал я.— До свидания, маленький друг.— Я назвал ее именем, которое она сама дала себе. Затем я поклонился и ушел.

Дорога моя лежала вниз по долине Лейс-Ривера, по направлению к Стокбриджу и Сильвермилльсу.

Тропинка шла по краю долины, посредине которой волновался и шумел поток. Солнечные лучи падали с за­пада среди длинных теней и при поворотах долины осве­щали все новые картины,создавая как бы новый мир в каждом уголке ее. Воспоминание о Катрионе и надежда увидеть Алана точно придавали мне крылья. К тому же мне бесконечно нравились и место, и час, и говор воды. Я замедлял шаги и беспрестанно оглядывался. Вот поче­му, а также благодаря провидению, я заметил неподале­ку от себя в кустах рыжую голову.

В моем сердце вспыхнула злоба.Я повернулся и быст­ро пошел обратно.Тропинка проходила мимо кустов, где я видел голову. Минуя эту засаду, я приготовился встре­тить и отразить нападение, но ничего подобного не слу­чилось, и я беспрепятственно пошел дальше. От этого страх мой только увеличился. Было еще светло, но место казалось чрезвычайно пустынным. Если мои преследова­тели упустили такой удобный случай поймать меня, то я мог предположить, что им надо было большего, чем Да­вид Бальфур. Ответственность за жизнь Алана и Джем­са лежала у меня на душе тяжелым бременем.Катриона все еше прогуливалась в саду.

— Катриона,— сказал я,— я снова вернулся к вам.

— С изменившимся лицом,— прибавила она.

— Я отвечаю за две человеческие жизни,кроме своей собственной,— сказал я.— Было бы грешно и стыдно пре­небрегать осторожностью. Я не знал, хорошо ли я делаю,что пришел сюда. Мне было бы очень жаль, если бы из-за этого мы попали в беду.

— Есть человек, которому было бы еще более жаль и которому очень не нравятся ваши слова! — воскликнула она.— Что же я сделала, чтобы дать вам право так гово­рить?

— Вы не одни,— отвечал я.— С тех пор как я ушел от вас, за мной следили, и я могу назвать своего преследо­вателя: это Нэйль, сын Дункана, слуга вашего отца.

— Вы, вероятно, ошиблись,—сказала она, поблед­нев.—Нэйль в Эдинбурге по поручению отца.

— Этого я и боюсь,— ответил я,—то есть последнего. Что же касается его пребывания в Эдинбурге,то,мне кажется,я могу доказать вам обратное.Вероятно, у вас есть какой-нибудь сигнал на случай необходимости, по которому он придет вам на помощь, если только нахо­дится поблизости.

— Откуда вы это знаете? — спросила она.

— При помощи магического талисмана, данного мне богом при рождении и называемого здравым смыслом,— отвечал я.—Подайте, пожалуйста, ваш сигнал, и я пока­жу вам рыжую голову Нэйля.

Не сомневаюсь, чго я говорил резко и с горечью:на душе у меня было тяжело. Я осуждал и себя самого, и девушку и ненавидел обоих:ее— за подлую семью, из которой она происходила; себя— за то, что бездумно засунул голову в такое осиное гнездо.

Катриона приставила пальцы ко рту и свистнула. Свист ее был чрезвычайно чистый, отчетливый и сильный, как у мужчины. Некоторое время мы стояли неподвижно. Я уже собирался просить ее повторить, когда услышал, что кто-то пробирается в чаще снизу. Я с улыбкой про­тянул руку в этом направлении, и вскоре Нэйль прыгнул в сад. Глаза его горели, а в руках он держал обнаженный «черный нож», как говорят в Гайлэнде, но, увидев меня рядом со своей госпожой, остановился, точно поражен­ный ударом.

— Он пришел на ваш зов,—сказал я,—можете су­дить, как близко он был от Эдинбурга и какого рода поручение ему дал ваш отец.Спросите его самого. Если благодаря вашему плану я сам должен лишиться жизни или лишиться тех, кто от меня зависит, то лучше предо­ставьте мне идти на опасность с открытыми глазами.

Она взволнованно заговорила с ним по-гэльски.

Вспомнив изысканную вежливость Алана в подобных случаях, мне захотелось горько рассмеяться. Теперь именно, видя мои подозрения, ей следовало бы придер­живаться английского языка.

Она обращалась к нему с вопросами раза два или три, и я мог заметить, что Нэйль, несмотря на свое рабо­лепие, казался очень рассерженным.

Затем она обратилась ко мне.

— Он клянется, что вам ничего не грозит,— сказала она.

— Катриона,— возразил я,— верите ли вы ему сами?

Она заломила руки.

— Разве я могу знать? — воскликнула она.

— Но я должен найти способ узнать это,—сказал я я не могу больше бродить в потемках, когда должен заботиться о двух человеческих жизнях! Катриона, попы­тайтесь стать на мое место! Клянусь богом, что я всеми силами стараюсь стать на ваше. Между нами никогда не должно было произойти такого разговора, нет,ни­когда! Сердце мое надрывается из-за этого. Попробуйте задержать вашего слугу до двух часов ночи, больше ничего не надо. Попытайтесь добиться этого от него.

Они опять заговорили по-гэльски.

— Он говорит, что получил поручение от Джемса Мора, моего отца,— сказала она. Она стала еще блед­нее, и голос ее при этих словах задрожал.

— Теперь все достаточно ясно!— заметил я.—Да простит бог нечестивых!

Она не произнесла ни слова, но продолжала смотреть на меня, и лицо ее было все так же бледно.

— Прекрасное это дело!— продолжал я.— Значит, я должен погибнуть,и те двое вместе со мной.

— О, что мне делать?— воскликнула она.—Разве я могу противиться приказанию моего отца, когда он в тюрьме и жизнь его в опасности!

— Может быть, мы ошибаемся,— сказал я.— Не лжет ли Нэйль? У него, может, и не было прямых прика­заний.Все, вероятно, устроил Симон, и ваш отец ничего об этом не знает.

Она расплакалась, и совесть стала сильно упрекать меня, так как девушка была действительно в ужасном положении.

— Ну,— сказал я,— задержите его хоть на час. Я то­гда рискну и благословлю вас.

Она протянула мне руку.

— Я так нуждаюсь в добром слове,— рыдала она.

— Так на целый час, не правда ли? — проговорил я, держа ее руку в своей.— Три жизни зависят от этого, дорогая!

— На целый час! — воскликнула она и стала громко молиться богу, чтобы он простил ее.

Я решил, что мне здесь нечего оставаться, и побежал.