§ 3. Защита прав обвиняемого и потерпевшего в уголовном суде 351

им и после гибели представляемого, причем не только в уголов­ном процессе, но и во многих других правоотношениях (иму­щественных, жилищных и т. д.). Это же относится и к обычно­му представителю. Если взрослый и дееспособный потерпев­ший заключил соглашение о представительстве, то в случае его последующей смерти ничто не препятствует представителю про­должать действовать в интересах умершего. Следовательно, воз­ражать в принципе против возможности представительства ин­тересов умершего нет ровно никаких оснований, это противоре­чило бы закону и самой идее процессуального представитель­ства.

Единственная особенность, которая дает формальный по­вод оспаривать право близких родственников выступать пред­ставителями умершего, — отсутствие соглашения о преде ia-вительстве. Так ведь и случай этот особый, чрезвычайный. Если бы потерпевший не умер, то вопроса вообще не возникло и все оформлялось бы по правилам обычного представительства. Но когда потерпевший умер, сам факт его смерти и прямое указа­ние закона о наделении в этом случае правами потерпевшего его близких родственников компенсируют отсутствие формаль­ного соглашения, вводят родственников в ранг представителей потерпевшего, подобно тому как факт недееспособности потер­певшего и правовая норма о представительстве его интересов делают родителей или опекунов недееспособного его законны­ми представителями без всякого на то специального соглаше­ния. Новый ГК РФ предусматривает представительство, осно­ванное не только на доверенности, но и на указании закона (ч. 1 ст. 182).

Своеобразную точку зрения относительно процессуально­го положения близких родственников погибшего высказал М.С. Строгович: "Мы думаем, что их положение сложно: они и представители потерпевшего и сами они потерпевшие"'. То, что близкие родственники не являются потерпевшими, было показано выше. То, что они действуют как представители по­терпевшего, несомненно. Но невозможно вообразить одновре­менное участие лица в деле и в качестве самого потерпевшего, и в качестве его представителя. По мысли М.С. Строговича, близ­кий родственник представляет, конечно, не себя самого, а умер-

Cnipoi'omm М. С. Курс советского уголовного процесса. Т. 1. М., 1968. С. 258.

352 Глава XI. Судебная защита прав и свобод

шего, но это дела не меняет. Если допустить, что близкий род­ственник сам является потерпевшим, то он уже никого пред­ставлять не может, потому что потерпевший действует от свое­го имени и в своих интересах, иначе он не потерпевший. Если же согласиться с тем, что процессуальное положение близкого родственника — представитель потерпевшего, то это исключа­ет его участие в деле в качестве потерпевшего, так как не могут быть в одном и том же деле потерпевшие двух видов: один — просто потерпевший (убитый), а другой — потерпевший с фун­кциями представителя интересов убитого. Такое решение без­основательно.

A.M. Ларин согласен с нашим выводом, что близкие род­ственники умершего потерпевшего не могут считаться по­терпевшими. Он предлагает для них особый процессуальный статус — правопреемники потерпевшего'. Но правопреем­ство — категория не процессуального, а материального права, и такое наименование, по сути, лишь повторяет процессуально бессодержательное упоминание в ч. 4 ст. 53 УПК о том, что в случае смерти потерпевшего его права переходят к его близ­ким родственникам. Предлагаемое наименование не решает, а еще больше запутывает вопрос. В самом деле, если погибший потерпевший был взрослым и не ограниченным в правах, то вместо него в процессе будет действовать, по Ларину, правопре­емник. Если же потерпевший не достиг совершеннолетия или был недееспособен, то права умершего будут реализовывать на основе закона родители, усыновители, опекуны и т. п., т. е. лица, действующие в качестве законных представителей. Значит, за­конные представители — не правопреемники погибшего? Но тогда чем же они отличаются от правопреемников? Нет ника­кого резона вводить в уголовный процесс еще одного участни­ка, в то время как все функции и права погибшего потерпевше­го в полном соответствии с процессуальной теорией и законом могут быть возложены на его представителя.

Принцип состязательности и равноправия сторон, сформу­лированный в ч. 3 ст. 123 Конституции РФ, конечно же, отно­сится прежде всего к производству в суде. Тем не менее эле­менты состязательности (спора) присущи и досудебным стади­ям уголовного процесса. Права обвиняемого на предваритель-

' См.: Ларин A.M. Защита прав человека и гражданина в уголовном судопроизводстве // Общая теория прав человека. М., 1996. С. 188.

S 3. Защита прав обвиняемого и потерпевшего в уголовном суде 353

ном следствии, которые постепенно все более расширяются, — прямой отголосок состязательного начала, которое должно про­низывать весь уголовный процесс, если он претендует быть де­мократическим способом установления истины в уголовном деле. И о состязательности, и о сторонах в досудебных стадиях мож­но говорить лишь условно, для этого на предварительном след­ствии в его нынешнем виде нет составляющих организацион­ных процессуальных предпосылок.

Но одно обстоятельство, как бы его юридически ни опре­деляли, лежит на поверхности: если на предварительном след­ствии действуют лица, отстаивающие диаметрально противо­положные интересы, — а это, как уже было сказано, обвиняе­мый и потерпевший, — если они стараются выдвинуть перед следователем свои версии происшедшего события и предста­вить доказательства, эти версии подтверждающие, то у обвиня­емого и потерпевшего должны быть равные процессуальные возможности, т. е. они должны обладать если не одинаковыми, то близкими по юридической эффективности правами. Разу­меется, тождества здесь быть не может, ибо обвиняемый и по­терпевший — совершенно разные процессуальные фигуры, они вводятся в судопроизводство для достижения разных конк­ретных целей, они процессуальные антиподы. Но без опреде­ленного баланса прав обвиняемого и потерпевшего осуществ­ляемое следователем доказывание очень легко может оказать­ся односторонним.

Чтобы избежать этой опасности, необходима некоторая кор­ректировка прав потерпевшего, их расширение, доведение пе­речня этих прав до того минимума, которым располагает сей­час обвиняемый. Возьмем, к примеру, назначение и производ­ство экспертизы на предварительном следствии. Экспертиза — очень важное средство получения доказательств, ее выводы могут оказать существенное влияние на предварительное следствие и судебное разбирательство. Законодатель справедливо предус­мотрел широкие права обвиняемого при назначении и произ­водстве экспертизы. Обвиняемый вправе ознакомиться с по­становлением следователя о назначении экспертизы и заявить отвод эксперту, просить о назначении эксперта из числа ука­занных им лиц, поставить перед экспертом дополнительные вопросы, присутствовать с разрешения следователя при произ­водстве экспертизы и давать объяснения эксперту, знакомиться

354

Гласа XI. Судебная защита прав и свобод

с заключением эксперта (ст. 185 УПК). У потерпевшего же нет ни одного из этих прав, он может даже и не знать, что по делу проводилась экспертиза. Налицо явный дисбаланс прав, который, конечно, не помогает установлению истины.

Продолжая сопоставление прав при расследовании дела, нужно отметить и отсутствие у потерпевшего права на озна­комление с материалами оконченного дознания, в то время как обвиняемый и его защитник таким правом наделены (ст. 120 УПК). Не может потерпевший, в отличие от обвиняемого, зая­вить ходатайство о дополнении предварительного следствия после ознакомления с делом (ср. ст. 200 и 201 УПК). Не выда­ют потерпевшему на руки и копию обвинительного заключе­ния, хотя ему этот документ нужен для подготовки к отстаива­нию своих интересов в суде не в меньшей мере, чем обвиняемо­му для организации и проведения защиты.

Ущемлен правовой статус потерпевшего по сравнению с положением обвиняемого не только на дознании и предвари­тельном следствии, но и в судебном разбирательстве. УПК зак­репил право потерпевшего на представление доказательств, участие в их исследовании и заявление ходатайств в суде. По­терпевший вправе также обжаловать приговор и поддержи­вать свою жалобу в кассационной инстанции. И лишь на одном промежуточном отрезке уголовно-процессуальной деятельнос­ти, а именно в судебных прениях, потерпевший по существу выключается из процесса, превращаясь на какое-то время в пассивного наблюдателя, потому что право выступать в прени­ях закон ему не предоставил. Резонно ли это?

Выступая в прениях, участники судебного разбирательства получают возможность подвести итоги судебному следствию, оценить доказательства, высказать свое мнение относительно доказанности вины подсудимого и меры наказания виновному. Все участники судебного разбирательства пользуются такой возможностью — потерпевший же ее не имеет. Если он хочет сообщить суду свое мнение по всем перечисленным вопросам, он может сделать это в письменных предложениях, подавае­мых суду до удаления его в совещательную комнату (ст. 298 УПК). Значит, в письменном виде излагать суду мнение мож­но, а устно — нельзя. Объяснимо ли это?

Тот же потерпевший, если причиненный ему вред поддается денежному выражению, в силу этого обстоятельства становит-

S 3 Защита прав обвиняемого и потерпевшего в уголовном суде 355

ся гражданским истцом и получает право выступать в судеб­ных прениях (ст. 54 и 295 УПК). Но когда преступление при­чиняет потерпевшему моральные или физические страдания, он лишен возможности говорить о них в прениях сторон. По­лучается, что имущественные интересы потерпевшего защище­ны более надежными процессуальными гарантиями, чем его честь, достоинство и личная неприкосновенность. Справедливо ли это?

Отсутствие у потерпевшего права выступать в прениях ставит его в неравное положение с другими участниками су­дебного разбирательства. С его позицией могут спорить, могут доказывать ее несостоятельность, ошибочность и т. п. Но воз­разить своим процессуальным оппонентам, показать неубеди­тельность доводов другой стороны потерпевший не вправе. А ведь суду важно знать мнение потерпевшего, важно не толь­ко для правильного решения дела, хотя это главное, но и пото­му, что суд видит в нем, равно как и в других участниках про­цесса, возможного кассатора и, естественно, стремится макси­мально учесть его доводы при вынесении приговора.

И суды ищут выход из положения. Иногда они находят его в признании потерпевшего гражданским истцом по поводу причиненного ему мизерного, чисто символического имуществен­ного ущерба. В других случаях дают потерпевшему или его представителю возможность произнести речь "в порядке до­полнения судебного следствия", а то и официально допускают его к участию в прениях сторон, т. е. фактически обходят за­кон или прямо нарушают его запрет, поскольку он противоре­чит потребностям практики. Так не лучше ли, чем обходить несовершенный закон, его усовершенствовать?

Эта мысль уже реализована применительно к суду при­сяжных, где потерпевший без каких-либо ограничений участвует в прениях сторон (ст. 447 УПК). Она заложена также в про­ект нового УПК России, предусматривающий возможность для потерпевшего выступать с речью в прениях во всяком суде первой инстанции. Но уже и сейчас, хотя пока еще без соответ­ствующего законодательного оформления, норма УПК, ограни­чивающая права потерпевшего, фактически утратила свою силу. 15 января 1999 г. Конституционный Суд РФ, рассмотрев жа­лобу М. Клюева, указал, что эта норма умаляет достоинство личности потерпевшего и противоречит конституционному прин­ципу состязательности и равноправия сторон. Конституцион-

356 Глава XI. Судебная защита прав и свобод

ный Суд предписал всем судам допускать потерпевших к уча­стию в судебных прениях без каких бы то ни было ограниче­ний.

Есть еще один важный аспект защиты прав потерпевше­го — не только правовой, но и глубоко правственный, этичес­кий. Известно, что институт гражданского иска в уголовном деле работает плохо. Реальные взыскания сумм, присужден­ных потерпевшему за причиненный ему преступлением имуще­ственный вред, растягиваются на долгие годы, бывают нерегу­лярными. Если отбывающему наказание в исправительной ко­лонии администрация не в состоянии предоставить работу (а это бывает сейчас сплошь и рядом), то у осужденного, есте­ственно, нет заработка и исполнительный лист будет лежать без движения. Многие преступления вообще остаются нерас­крытыми, и по этой причине потерпевшие даже не знают, к кому предъявить иск. Не лучше их положение и тогда, когда пре­ступник, личность которого установлена, скрылся, а компетент­ные органы не в состоянии его разыскать. Короче говоря, фак­тически положение потерпевшего иначе как катастрофическое расценить нельзя.

Что предпринять? Этот вопрос возник не сегодня и не в России. Чем больше публичная власть осознавала себя обязан­ной гарантировать стабильность ею же установленных обще­ственных отношений, в том числе отношений собственности, тем чаще обнаруживались многочисленные пробелы в правовом статусе индивида. Юристы уже давно стали всерьез задумы­ваться над тем, как исключить не имеющую никаких оснований ни в юридических, ни в моральных нормах зависимость имуще­ственного положения потерпевшего от случайных факторов, связанных с личными качествами причинителя вреда (его бо­лезнь, инвалидность, престарелый возраст и т. п.) или непро­фессионализмом должностных лиц. Постепенно выкристалли­зовалась безупречная со всех точек зрения идея: обязанность компенсировать потерпевшему причиненный вред должна стать правовой обязанностью самого государства. В конце 60-х годов эта идея в разных формах и с разным числом оговорок полу­чила вполне осязаемое воплощение. К настоящему времени правовые нормы, предусматривающие выплату компенсации жертвам преступлений из специальных государственных или общественных фондов, действуют во многих странах — Авст-