236 В. М. Алпатов

в идимо, потому, что в этот период он уже начал отходить от психологизма своего учителя и не желал апеллировать к психологическим критериям. Однако, по существу, здесь речь идет именно о том, какая классификация «навязывается» не только языковой системой (она может навязывать раз­ные классификации), а психолингвистическим механизмом человека; какие единицы лексики связаны между собой в человеческом сознании. Отсюда и допустимость для Л. В. Щербы пересечений частей речи, воз­можность некоторых слов оставаться вне классификации. Для научных классификаций все это — недостаток, а для моделирования психолингви­стического механизма человека такой подход может быть оправданным. Работа Л. В. Щербы интересна и его конкретными решениями; в частно­сти, он предложил выделять для русского языка особую часть речи — категорию состояния, куда входят слова типа надо, нельзя и т. д. Как выяснилось впоследствии, и выделение этой части речи имеет психолинг­вистические основы.

В наибольшей степени общие вопросы лингвистической теории рассмотрены у Л. В. Щербы в статье «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании», впервые опубликованной в 1931 г. и посвященной памяти умершего незадолго до того И. А. Бодуэ-на де Куртенэ. Здесь Л. В. Щерба наряду с А. Гардинером, К. Бюлером, А. Сеше, Л. Ельмслевом и рядом других ученых предлагает собствен­ную оригинальную интерпретацию соссюровского противопоставления языка и речи.

Вместо двух понятий языка и речи Л. В. Щерба вводит три поня­тия: речевая деятельность, языковая система и языковой материал. Ре­чевая деятельность, как указывает сам автор концепции, соотносима с речью у Ф. де Соссюра, но не вполне с ней совпадает. Речевая деятель­ность понимается как процессы говорения и понимания, обусловленные психофизиологической речевой организацией индивида и в то же вре­мя имеющие социальный характер. Языковой материал — понятие, не имеющее прямых соответствий у Ф. де Соссюра, — определяется как «совокупность всего говоримого и понимаемого в определенной конкрет­ной обстановке в ту или другую эпоху жизни данной общественной группы. На языке лингвистов это тексты. Языковой материал — ре­зультат речевой деятельности». Наконец, языковые системы, соотноси­мые с языком в соссюровском смысле, понимаются достаточно своеоб­разно. Согласно Л. В. Щербе, языковые системы — не что иное как словари и грамматики языков, но не столько реально существующие, сколько некоторые идеальные описания, которые «должны исчерпы­вать знание данного языка». «Мы, конечно, далеки от этого идеала, но... достоинство словаря и грамматики должно измеряться возможностью при их посредстве составлять любые правильные фразы во всех случаях жизни и вполне понимать все говоримое на данном языке».

Советское языкознание 20—50-х годов 237

Г де находится языковая система и существует ли она вообще объек­тивно? На последний вопрос Л. В. Щерба, безусловно, отвечает положитель­но. Он возражает против мнения о том, что она «является лишь ученой абстракцией» (такое мнение он усматривает у Э. Сепира). С другой сторо­ны, он спорит и с представлениями ряда других ученых, включая Ф. де Сос-сюра, о том, что язык (языковая система) существует «в качестве психи­ческих величин в мозгу»; по-видимому, здесь ведется спор и с прямо не названным И. А. Бодуэном де Куртенэ. Как считает Л. В. Щерба, «все языковые величины, с которыми мы оперируем в словаре и грамматике, будучи концептами, в непосредственном опыте (ни в психологическом, ни в физиологическом) нам вовсе не даны», они лишь извлекаются из языко­вого материала. К тому же языковые представления индивидуальны, а языковые системы коллективны. И здесь, как и в случае с частями речи, Л. В. Щерба исходил из общего антипсихологизма, свойственного языкоз­нанию этой эпохи.

Языковая система рассматривается Л. В. Щербой как нечто про­изводное от языкового материала: языковая система «есть то, что объек­тивно заложено в данном языковом материале и что проявляется в „индивидуальных речевых системах", возникающих под влиянием это­го языкового материала». Единство языкового материала для некото­рой социальной группы обеспечивает и единство языковой системы. «Лингвисты совершенно правы, когда выводят языковую систему, т. е. словарь и грамматику данного языка, из соответствующих текстов, т. е. из соответствующего языкового материала». То есть языковая система все-таки, вопреки сказанному Л. В. Щербой выше, оказывается именно «ученой абстракцией», однако конструируемой не произвольно, а в со­ответствии с информацией, извлекаемой из языкового материала. Не удается Л. В. Щербе полностью отвлечься и от психологии: в мозгу говорящих существуют «индивидуальные речевые системы», соотноси­мые (с возможными частными вариациями) с языковой системой.

Исходя из выдвинутого им трехкомпонентного подхода, Л. В. Щерба трактовал и изменения в языке. «Языковые изменения обнаруживают­ся в речевой деятельности» и обусловлены внеязыковыми факторами, «условиями существования данной социальной группы». Далее, соглас­но Л. В. Щербе, «речевая деятельность, являясь в то же время и языко­вым материалом, несет в себе и изменение языковой системы». Получает­ся, таким образом, что Л. В. Щерба сводит причины изменений в языке только к внешним факторам, игнорируя внутриязыковые; здесь на него, по-видимому, влиял распространенный в СССР в 20-е гг. во многих гу­манитарных науках социологизм; ср. более разработанную концепцию Е. Д. Поливанова. Однако далее Л. В. Щерба указывает и на другие причины, изменяющие нашу речевую деятельность, а стало быть, и языко­вую систему. Здесь он указывает на очень важный фактор, в дальнейшем рассматривавшийся и многими другими лингвистами: «Интересы пони-