КОН ПСИХОЛОГИЯ ВОЗРАСТА1

Шесть первых лет человеческой жизни

Подобны январю,

Когда все слабо и бессильно,

Как и ребенок до шести годов...

В следующие шесть лет сил становится больше...

Назовем это февралем,

За которым наконец наступит весна...

И когда человеку исполняется восемнадцать, Он думает, что ему не страшна тысяча смертей, Март становится жарким, Вслед за ним приходит красота...

Месяц, который следует за сентябрем,

Называется октябрь,

Когда же исполняется шестьдесят лет,

Человек становится седым стариком,

И ему пора вспомнить,

Что пришло время умирать.

Будучи однозначно привязанным к семье, роду в течение всей жизни, человек был ограничен в «свобод­ном самоопределении»: профессию, жену, религию, мировоззрение за него выбирали другие, старшие. В Но­вое время человек становится кем-то в результате соб­ственных усилий, поэтому масштаб индивидуального выбора расширяется. XVIII в. в многочисленных прит­чах о вечном студенте, «сыне непостоянства» (который переходит от торговли к земледелию, от коневодства к праву, от астрономии к медицине и т.д.), высмеивал эту охоту к перемене мест и занятий. Выходов в жизнь те­перь у человека много, и появляется внутренний спор — какой из собственных возможностей дать шанс реали зеваться, с какой из них связать жизнь. Сфера индиви­дуального, внутреннего становится шире и полифонич-нее⁸. Понятие «призвание» освобождается от религиоз­ной подоплеки и определяется как выбор деятельности по личной склонности. Это предполагает обращение к собственному «Я», внутренний диалог, социальную и личностную рефлексию, попытки правильно понять и оценить свои способности.

Для средневекового человека знать себя означало «знать свое место» в социальной иерархии. В эпоху Возрождения познание себя означало познание своих внутренних возможностей, на основе которых созда­ются личные жизненные планы. Другими словами, самопознание становится предпосылкой самоопреде­ления. Возрождение — эпоха неоднозначная. С одной стороны, это — становление антропоцентрического мировоззрения (в противоположность прежнему тео-центрическому), гуманистическая защита индивидуаль­ности как самостоятельного, творческого начала жиз­ни, причем сам идеал «активной жизни» трактуется как самоотдача, сознательное служение обществу. С дру­гой стороны — это становление буржуазного индиви­дуализма, сводящего принцип достижения к личному возвышению и обогащению. С одной стороны, ренес-сансный идеал активной жизни был практически-дей­ственным, отвергающим пассивную медитацию и по­гружение в себя. С другой стороны, подчеркивая свои отличия от других, индивид утверждал в себе сферу внутреннего, интимного, автономного.

Эту двойственность хорошо отразило искусство и язык эпохи Возрождения. От изображения поступков человека, интерпретируемых в свете его социального положения, живопись (особенно портретная) перехо­дит к изображению его реальных эмоциональных чувств, состояний, индивидуального характере!. Меня­ется и облик изображаемого человека — от бесполой, аскетичной, практически бестелесной внешности Сред­невековья, в которой доминирует благостное («пост­ное») лицо с глазами как выражением души-страсто­терпицы, эпоха Возрождения переходит к «новому телесному канону» как одному из аспектов общего процесса индивидуализации и персонализации лично­го пространства: человек изображается телесным, ин­дивидуально-выразительным, земным.

Противовесом средневековой живописной аскезе становится карнавальная культура (символическое раз­граничение «верха» и «низа») с ее грубой телесностью и чувственностью, вплоть до изображения физиологи­ческих отправлений и плотоядного их смакования («гро­тескное тело»), а противовесом реализму эпохи Возрож­дения — запрещению наготы, табулированию тела как такового, проникающего во все слои культуры и обра­зования (интимное часто ассоциируется с «тайным» и «стыдным»). Таким образом, не только внутренний мир человека становится сложнее, но и его тело приобрета­ет некую загадочность и интимность.

В Средние века человеческие переживания и пред­ставления о себе в языке обычно описывались как бы «извне», подчеркивался их результат или моральное значение. Согласно Оксфордскому словарю, в старо­английском языке насчитывалось всего 13 слов с при­ставкой «веК» (само-), причем половина из них обозна­чала объективные отношения. Количество таких слов (самолюбие, самоуважение, самопознание, самостоя­тельность и т.п.) резко возрастает со 2-й половины XVI в. Параллельно в язык входят слова, описывающие внутренние чувства и переживания. В староанглийс­ком языке слова регзоп (лицо) и вой! (душа) употребля­лись в основном в контексте отношений к обществу, Церкви, космосу. В XVII в. появляется слово «характер», относящееся к человеческой индивидуальности, а так­же термины, относящиеся к моральному облику (долг, честь, совесть и пр.). Если слово а"и1у во времена Д. Чо-сера означало объективное «обязательство» и было этимологически связано с понятиями «налог», «повин­ность», то во времена В. Шекспира оно начинает обо­значать внутреннее моральное обязательство. Слова (НврозШоп (расположение), питоиг (настроение), 1ещрегатеп1 (темперамент), которые раньше"имели объективный, физико-астрономический смысл («распо­ложение звезд», «соотношение частей» и т.п.), теперь приобрели субъективно-психологическое значение⁹.

В Средние века человеческие чувства большей частью описывались «извне» путем указания на их общественное или моральное значение. В описаниях преобладали такие характеристики, как зависть, жад­ность, счастье (в смысле удачливости), милосердие, хитрость, мир, раскаяние, жалость, грех. В конце XVI—начале XVII в. в английском языке появляются «интроспективные» термины: ауегзюп (отвращение), сНззаиз^асиоп (неудовлетворенность), сНзсотрозиге (расстройство) и т.п. В XVIII в. широкое распростране­ние получают слова, обозначающие внутренние пси­хические состояния, настроения (апатия, печаль, ску­ка, тоска и т.п.), объединяющиеся общим термином ГееНпдз (чувства). Если раньше человек описывал себя в «вещественных» терминах, то теперь, наоборот, даже вещи начинают описываться по вызываемым ими пси­хологическим ощущениям человека: занятный, скуч­ный, увлекательный и пр.

Показательно изменение значения слова «субъектив­ный» — от «существующий в себе» до «существующий в человеческом сознании». В XVIII в. широкое распрост­ранение приобретают слова вепИтеп1 (чувство, но не в психологическом, а в моральном смысле) и зепитепЫ (сентиментальный, чувствительный). В этом же направ­лении эволюционировали и другие языки. Так, в XVII в. во французском языке появляется слово титНе. Слова вепвШе, ве в1ЫШё, обозначавшие в средние века просто чувственное начало в отличие от разумного, в XVIII в. приобретает смысл «имеющий человеческие чувства».

Открытке «ям и построение исторического идеала человека-Обогащение психологического словаря за счет ро­ста «интроспективности» показывает, что люди стали придавать много значения выражению своих пережи­ваний и их нюансов. В самосознание входят такие по­нятия, как одиночество, обособление, добровольное уеди­нение, значимое общение, эстетические переживания, рефлексия своих состояний (отчаяние, меланхолия, тос­ка, скука, разочарование, печаль). Средневековая мысль не знает психологии вне этики: все известные ей пере­живания она делит на пороки и добродетели. Скажем, сИзрегаНо (отчаяние) в те времена было не чувством, не психическим состоянием, а пороком, греховным сомне­нием в милосердии Божием; самоубийство трактовалось как «победа дьявола» над духом; пороком была и асесНа — нерадивость и безразличие к духовным заня­тиям (именно безразличие в XIII в. стали ассоциировать с меланхолией, а саму асесИа — с тоской). XVI — XVII вв. иначе относятся к состояниям души— меланхолия, к примеру, как признак высокой чувствительности лич­ности, считается не нравственным пороком, а отличи­тельной чертой возвышенных натур. Печалиться, тос­ковать и даже скучать становится красиво и модно, и уже романтики начала XIX в. немыслимы без своей 'УУеНвсптегг — «мировой скорби».

Все это значит, что не только деятельность чело­века усложнилась, повысив значение индивидуальных различий, но и его внутренний мир обогатился раз­ными нюансами. Это демонстрируют сочинения ав­тобиографического типа (исповеди, самооправдания, дневники) и новый жанр — лично-семейные хроники (нечто среднее между историей и автобиографией), хотя повествование о событиях, участниками которых были авторы, все же преобладает над самоанализом и рефлексией. Подробно, с мельчайшими деталями опи­сывая свою внешность, походку, болезни, вкусы, фан­тазии авторы не ставят целью проследить становле­ние собственной личности: ситуации меняются, ге­рой остается тем же самым. Потребность в самоутверждении, подкрепленная верой в свое при­звание и даже мистическую предопределенность все­го хода своей жизни, для человека нового времени так Же типична, как для средневекового человека само­уничижение. Он еще не воспринимает свое «Я» как Щи внутренне дифференцированное, противоречивое и меняющееся единство. В этом его «цельность», но одновременно и «простота».

Недостаток рефлексии восполняется в XVII в., ког­да любимым жанром становятся литературные «порт­реты», «характеры», мемуары и письма, в которых личность от ритуалов и рефлексии своего положения переходит к пониманию природы собственного «Я». Для XVIII в. характерны интимные дневники и автобио­графическая проза, в которой автор пытается отсле­дить становление внутреннего мира. В известном смыс­ле появляется любование собой, интерес к своей не­похожести на других, жажда самораскрытия. Складываются новые образцы экспрессивного поведе­ния, меняется идеал дружбы и любви — в нем подчер­кивается не наставничество, не рыцарская верность, а интимность и эмоционально-экспрессивные ценности. Разделавшись с феодальной сословной системой и освящавшей ее религией, человек раннебуржуазной эпохи впервые почувствовал себя не частью органи­ческого целого, а самостоятельным целым, живущим по собственным сознательным законам. Но очень ско­ро он обнаруживает, что его свобода ограничена соци­ально — материальными условиями его существования и непредвидимыми последствиями его Действий, и пси­хологически — неосознаваемыми и неконтролируемы­ми процессами его собственной психики.

Эти трудности отчетливо проявляются в период романтизма: обнаружив в себе множество разных воз­можностей, романтическая личность не знает, какую из них признать подлинной. Отчасти трудности само­реализации связаны с богатством и многогранностью личности, но в большей степени — с отчуждающим влиянием общества, которое обезличивает человека, порой заставляя отказываться от наиболее ценных потенций в пользу менее ценных. Романтики вводят в теорию личности целую серию оппозиций: душа и характер, лицо и маска, человек и его «двойник» («тень»). Если в древности маска имела ритуально-культовое значение, а в народной культуре средневе­ковья воплощала игровое начало, гротеск, то у ро­мантиков она приобретает трагическое звучание, обо­значая управляющую человеком чуждую силу, внутренне дифференцированное, противоречивое и меняющееся единство. В этом его «цельность», но одновременно и «простота».

Недостаток рефлексии восполняется в XVII в., ког­да любимым жанром становятся литературные «порт­реты», «характеры», мемуары и письма, в которых личность от ритуалов и рефлексии своего положения переходит к пониманию природы собственного «Я». Для XVIII в. характерны интимные дневники и автобио­графическая проза, в которой автор пытается отсле­дить становление внутреннего мира. В известном смыс­ле появляется любование собой, интерес к своей не­похожести на других, жажда самораскрытия. Складываются новые образцы экспрессивного поведе­ния, меняется идеал дружбы и любви — в нем подчер­кивается не наставничество, не рыцарская верность, а интимность и эмоционально-экспрессивные ценности. Разделавшись с феодальной сословной системой и освящавшей ее религией, человек раннебуржуазной эпохи впервые почувствовал себя не частью органи­ческого целого, а самостоятельным целым, живущим по собственным сознательным законам. Но очень ско­ро он обнаруживает, что его свобода ограничена соци­ально — материальными условиями его существования и непредвидимыми последствиями его Действий, и пси­хологически — неосознаваемыми и неконтролируемы­ми процессами его собственной психики.

Эти трудности отчетливо проявляются в период романтизма: обнаружив в себе множество разных воз­можностей, романтическая личность не знает, какую из них признать подлинной. Отчасти трудности само­реализации связаны с богатством и многогранностью личности, но в большей степени — с отчуждающим влиянием общества, которое обезличивает человека, порой заставляя отказываться от наиболее ценных потенций в пользу менее ценных. Романтики вводят в теорию личности целую серию оппозиций: душа и характер, лицо и маска, человек и его «двойник» («тень»). Если в древности маска имела ритуально-культовое значение, а в народной культуре средневе­ковья воплощала игровое начало, гротеск, то у ро­мантиков она приобретает трагическое звучание, обо­значая управляющую человеком чуждую силу, «заменимости», того факта, что люди могут обойтись и без вас (что вызывает чувство собственной незначимо­сти и даже ирреальности) (4), гипертрофией потребно­сти в достижении (5). Эти и другие процессы закреп­ляются в психологической структуре личности и часто деформируют ее. Так, развитая потребность в дости­жении отрицательно сказывается на коммуникативных качествах: люди с высокой потребностью в достиже­нии испытывают меньшую потребность в душевном общении и менее способны к нему, быстро исчерпыва­ются и насыщаются в близких контактах.

По мнению социолога Д. Рисмэна, в XIX в. преобла­дающим типом социального характера в США была личность, «ориентируемая изнутри» (1ппег-сЦгес1ес1). Содержание внутренних стремлений могло быть раз­ным (жажда обогащения, желание сделать карьеру, религиозный аскетизм и т.д.), но «ориентируемая изнут­ри» личность характеризовалась большой устойчивос­тью жизненных целей, целеустремленностью. В Амери­ке же XX в. преобладает личность, «ориентирующаяся на других» (оШег-спгес1:еа!). Человек этого типа не имеет устойчивых жизненных целей и идеалов, а стремится прежде всего в «гармонии» с окружающими, ориенти­руя свое поведение на то, чтобы быть похожим на них. Этот человек-конформист настолько податлив внешним влияниям, что перестает осознавать, в чем состоит его подлинное «Я». Это мнение можно приложить к любо­му современному обществу, хотя в каждом из них внут­ренним идеалом по-прежнему остается «Я» с устойчи­вой мотивацией (в экспериментах люди приписывают другим «оШег-с11гес1еа1», а себе «тпег-»).

Современное разобщение «Я» и общества разру­шает оба полюса: общество предстает как безличная, автоматически, помимо людей функционирующая си­стема, а личность оказывается социально бессильной и внутренне опустошенной («Я» современного челове­ка иногда напоминает сумму отрицаний — это не при­родная сущность, не тело, не общественное положение, не деятельность, не совокупность стремлений). 'Отсю­да так часты размышления о фиктивном характере «Я», о различении социальных масок (приспособительных реальных форм поведения) и подлинного «Я». В лите­ратуре XX в. появляется психологический роман, в котором поступок и мотив личности разделены, а цен­тральное место занимает не поступок, а деятель как сложный, многогранный, множественный, многомерный субъект деяния. Как пишет М.М. Бахтин, элементами, из которых слагается образ героя, служат не черты действительности — самого героя и его бытового ок­ружения, — но значение этих черт для него самого, для его самосознания.

На фоне постепенного осознания человечеством самого себя, своей внутренней природы пробуждается и представление о ребенке и детстве.

объективный, физико-астрономический смысл («распо­ложение звезд», «соотношение частей» и т.п.), теперь приобрели субъективно-психологическое значение⁹.

В Средние века человеческие чувства большей частью описывались «извне» путем указания на их общественное или моральное значение. В описаниях преобладали такие характеристики, как зависть, жад­ность, счастье (в смысле удачливости), милосердие, хитрость, мир, раскаяние, жалость, грех. В конце XVI—начале XVII в. в английском языке появляются «интроспективные» термины: ауегзюп (отвращение), сНззаиз^асиоп (неудовлетворенность), сНзсотрозиге (расстройство) и т.п. В XVIII в. широкое распростране­ние получают слова, обозначающие внутренние пси­хические состояния, настроения (апатия, печаль, ску­ка, тоска и т.п.), объединяющиеся общим термином ГееНпдз (чувства). Если раньше человек описывал себя в «вещественных» терминах, то теперь, наоборот, даже вещи начинают описываться по вызываемым ими пси­хологическим ощущениям человека: занятный, скуч­ный, увлекательный и пр.

Показательно изменение значения слова «субъектив­ный» — от «существующий в себе» до «существующий в человеческом сознании». В XVIII в. широкое распрост­ранение приобретают слова вепИтеп1 (чувство, но не в психологическом, а в моральном смысле) и зепитепЫ (сентиментальный, чувствительный). В этом же направ­лении эволюционировали и другие языки. Так, в XVII в. во французском языке появляется слово титНе. Слова вепвШе, ве в1ЫШё, обозначавшие в средние века просто чувственное начало в отличие от разумного, в XVIII в. приобретает смысл «имеющий человеческие чувства».

Открытке «ям и построение исторического идеала человека-Обогащение психологического словаря за счет ро­ста «интроспективности» показывает, что люди стали придавать много значения выражению своих пережи­ваний и их нюансов. В самосознание входят такие по­нятия, как одиночество, обособление, добровольное уеди­нение, значимое общение, эстетические переживания, рефлексия своих состояний (отчаяние, меланхолия, тос­ка, скука, разочарование, печаль). Средневековая мысль не знает психологии вне этики: все известные ей пере­живания она делит на пороки и добродетели. Скажем, сИзрегаНо (отчаяние) в те времена было не чувством, не психическим состоянием, а пороком, греховным сомне­нием в милосердии Божием; самоубийство трактовалось как «победа дьявола» над духом; пороком была и асесНа — нерадивость и безразличие к духовным заня­тиям (именно безразличие в XIII в. стали ассоциировать с меланхолией, а саму асесИа — с тоской). XVI — XVII вв. иначе относятся к состояниям души— меланхолия, к примеру, как признак высокой чувствительности лич­ности, считается не нравственным пороком, а отличи­тельной чертой возвышенных натур. Печалиться, тос­ковать и даже скучать становится красиво и модно, и уже романтики начала XIX в. немыслимы без своей 'УУеНвсптегг — «мировой скорби».

Все это значит, что не только деятельность чело­века усложнилась, повысив значение индивидуальных различий, но и его внутренний мир обогатился раз­ными нюансами. Это демонстрируют сочинения ав­тобиографического типа (исповеди, самооправдания, дневники) и новый жанр — лично-семейные хроники (нечто среднее между историей и автобиографией), хотя повествование о событиях, участниками которых были авторы, все же преобладает над самоанализом и рефлексией. Подробно, с мельчайшими деталями опи­сывая свою внешность, походку, болезни, вкусы, фан­тазии авторы не ставят целью проследить становле­ние собственной личности: ситуации меняются, ге­рой остается тем же самым. Потребность в самоутверждении, подкрепленная верой в свое при­звание и даже мистическую предопределенность все­го хода своей жизни, для человека нового времени так Же типична, как для средневекового человека само­уничижение. Он еще не воспринимает свое «Я» как Щи внутренне дифференцированное, противоречивое и меняющееся единство. В этом его «цельность», но одновременно и «простота».

Недостаток рефлексии восполняется в XVII в., ког­да любимым жанром становятся литературные «порт­реты», «характеры», мемуары и письма, в которых личность от ритуалов и рефлексии своего положения переходит к пониманию природы собственного «Я». Для XVIII в. характерны интимные дневники и автобио­графическая проза, в которой автор пытается отсле­дить становление внутреннего мира. В известном смыс­ле появляется любование собой, интерес к своей не­похожести на других, жажда самораскрытия. Складываются новые образцы экспрессивного поведе­ния, меняется идеал дружбы и любви — в нем подчер­кивается не наставничество, не рыцарская верность, а интимность и эмоционально-экспрессивные ценности. Разделавшись с феодальной сословной системой и освящавшей ее религией, человек раннебуржуазной эпохи впервые почувствовал себя не частью органи­ческого целого, а самостоятельным целым, живущим по собственным сознательным законам. Но очень ско­ро он обнаруживает, что его свобода ограничена соци­ально — материальными условиями его существования и непредвидимыми последствиями его Действий, и пси­хологически — неосознаваемыми и неконтролируемы­ми процессами его собственной психики.

Эти трудности отчетливо проявляются в период романтизма: обнаружив в себе множество разных воз­можностей, романтическая личность не знает, какую из них признать подлинной. Отчасти трудности само­реализации связаны с богатством и многогранностью личности, но в большей степени — с отчуждающим влиянием общества, которое обезличивает человека, порой заставляя отказываться от наиболее ценных потенций в пользу менее ценных. Романтики вводят в теорию личности целую серию оппозиций: душа и характер, лицо и маска, человек и его «двойник» («тень»). Если в древности маска имела ритуально-культовое значение, а в народной культуре средневе­ковья воплощала игровое начало, гротеск, то у ро­мантиков она приобретает трагическое звучание, обо­значая управляющую человеком чуждую силу, превращающую его «Я» в ничто. Связь этого с поняти­ем личности ясна: прежде чем осознать потерю «Я», нужно прежде приобрести его, открыть.

Если определенный тип личности становится «культурным эталоном», за этим стоят большие со­циальные проблемы. Именно с ними человек сталки­вается в XIX — XX вв.

Индивидуализм выступил с идеей самоценности человеческой индивидуальности, но первоначальная широкая гуманистическая трактовка этого тезиса ско­ро выродилась в гипертрофию индивидуального «Я», которое не только отличается от всех других, но и противопоставляется им в качестве некоего абсолю­та (как «Единственный» у М. Штирнера). Но если «дру­гой» — граница моего «Я» и имеет ценность лишь постольку, поскольку может быть средством удовлет­ворения моих потребностей, то и я для него — только средство. Всеобщность социальной связи оказывается практически всеобщностью эгоистического интереса. Так, по мнению К. Маркса, «в прямом соответствии с ростом стоимости мира вещей растет обесценение человеческого мира».

Освобождение человека мыслилось прежде всего как раскрепощение его творческих потенций. Но при капитализме свободная деятельность (самодеятель­ность) и производство материальной жизни настолько отделились, что труд превратился в средство матери­альной жизни, которая сама превратилась в цель. Повседневная забота о хлебе насущном мешает разви­тию более высоких потенций, а самоутверждение при­обретает лишь форму обладания. Сведение «Я» к «Мое», будь то имущественное положение или соци­альный статус, означало фактическое «овеществление» человека, а психологическое осознание этого факта могло сделать его несчастным. Не случайно сейчас все чаще пишут о «неподлинности» как социального, так и личного бытия в современном мире, разрушащем че­ловека как личность.

Все виды отчуждения и деиндивидуализации при­нято связывать с «омассовлением» и стандартизацией бытия (1), последствиями ускорения темпа жизни (2), экстенсивностью и вместе с тем поверхностностью, формальным характером общения (3), осознание своей

«заменимости», того факта, что люди могут обойтись и без вас (что вызывает чувство собственной незначимо­сти и даже ирреальности) (4), гипертрофией потребно­сти в достижении (5). Эти и другие процессы закреп­ляются в психологической структуре личности и часто деформируют ее. Так, развитая потребность в дости­жении отрицательно сказывается на коммуникативных качествах: люди с высокой потребностью в достиже­нии испытывают меньшую потребность в душевном общении и менее способны к нему, быстро исчерпыва­ются и насыщаются в близких контактах.

По мнению социолога Д. Рисмэна, в XIX в. преобла­дающим типом социального характера в США была личность, «ориентируемая изнутри» (1ппег-сЦгес1ес1). Содержание внутренних стремлений могло быть раз­ным (жажда обогащения, желание сделать карьеру, религиозный аскетизм и т.д.), но «ориентируемая изнут­ри» личность характеризовалась большой устойчивос­тью жизненных целей, целеустремленностью. В Амери­ке же XX в. преобладает личность, «ориентирующаяся на других» (оШег-спгес1:еа!). Человек этого типа не имеет устойчивых жизненных целей и идеалов, а стремится прежде всего в «гармонии» с окружающими, ориенти­руя свое поведение на то, чтобы быть похожим на них. Этот человек-конформист настолько податлив внешним влияниям, что перестает осознавать, в чем состоит его подлинное «Я». Это мнение можно приложить к любо­му современному обществу, хотя в каждом из них внут­ренним идеалом по-прежнему остается «Я» с устойчи­вой мотивацией (в экспериментах люди приписывают другим «оШег-с11гес1еа1», а себе «тпег-»).

Современное разобщение «Я» и общества разру­шает оба полюса: общество предстает как безличная, автоматически, помимо людей функционирующая си­стема, а личность оказывается социально бессильной и внутренне опустошенной («Я» современного челове­ка иногда напоминает сумму отрицаний — это не при­родная сущность, не тело, не общественное положение, не деятельность, не совокупность стремлений). 'Отсю­да так часты размышления о фиктивном характере «Я», о различении социальных масок (приспособительных реальных форм поведения) и подлинного «Я». В лите­ратуре XX в. появляется психологический роман, в котором поступок и мотив личности разделены, а цен­тральное место занимает не поступок, а деятель как сложный, многогранный, множественный, многомерный субъект деяния. Как пишет М.М. Бахтин, элементами, из которых слагается образ героя, служат не черты действительности — самого героя и его бытового ок­ружения, — но значение этих черт для него самого, для его самосознания.

На фоне постепенного осознания человечеством самого себя, своей внутренней природы пробуждается и представление о ребенке и детстве.

Глава 4

«РОЖДЕНИЕ» ДЕТСТВА: КУЛЬТУРНО ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ

Современное сознание не мыслит человеческую жизнь без такого этапа, как детство. Его обычно связы­вают с той фазой жизни, когда.человек еще не готов к самостоятельному существованию и нуждается в мас­штабном усвоении опыта, передаваемого старшим по­колением. Фактически, детство охватывает тот период онтогенеза, когда происходит активная трансформация биологической формы жизни человека в биосоциаль­ную. Несмотря на то, что реальность и необходимость наличиия такого периода в человеческой жизни не подлежит сомнению, ответить на такие вопросы, как долго длится и от Чего зависит эта фаза, непросто. Прежде всего это связано с тем, что детство — кате­гория культурно-историческая: мы можем говорить только о детстве данного ребенка, живущего в данную эпоху, в данных социальных, культурных, этнических условиях. Универсального детства нет и не может быть, хотя основания выделения этого периода в разных культурах и временных эпохах в чем-то совпадают.